Чтение онлайн

– Да, мне очень хорошо, – отвечал Ушаков.

Непенин молчал и все беспокойнее тер свое колено.

– Ты никого не любишь, – продолжала все с большим возбуждением Лиза, – а такие люди самые счастливые.

– Да, я очень счастлив, – снова, как эхо, согласился адмирал. Он постукивал по бревну своей тростью, и звонкое, сухое дерево тихонько вторило его ударам.

– Такие ничего не видят, даже как страдают другие!

– А есть люди, которые не понимают своего благополучия, – сухо подтвердил адмирал. Но Лиза его не слушала.

– Пусть живут одни счастливые, несчастливым не надо рождаться на свет.

– Пожалуй…

Ушаков больше ничего не сказал. Лиза видела его низко склонившийся профиль, тщательно заколотые шпильками букли. Плотно стиснув крепкие губы, он рассматривал свою трость, словно искал в ней вряд ли видимую в темноте трещину.

– Ты не права и, я уверен, не думаешь того, что говоришь, – мягко заметил Непенин. Его глаза ласково блеснули навстречу гневному взгляду Лизы. Как и адмирал, он хорошо видел, что Доможиров тут ни при чем. – Человек должен не устраняться от зла, а пытаться победить его. А если он вянет от первой неудачи, то пусть вянет, ибо он не заслужил ничего иного.

– Вот я и говорю, что такие люди не должны рождаться на свет, – почти крикнула Лиза, но в голосе ее уже слышались слезы.

Та волна, которая подняла ее душу на вершину непонятной горечи и отчаяния, вдруг начала спадать. «Что я делаю! Что я говорю! – с ужасом думала Лиза. – Ведь крестный спас меня от страшной участи. Ведь он ничего не жалел для меня. Он отдал меня замуж за честного и хорошего человека. А я кричу на него за Доможирова. Что мне этот Доможиров? Какая неблагодарная и темная у меня душа! И я всегда была неблагодарной ко всем: к крестному, к матери, к Якову Николаевичу».

Наступило долгое, никем не нарушаемое молчание.

– Я пойду, уже пора, – сказала Лиза, смущенная и несколько испуганная этим молчанием, которое как бы подтверждало ее вину.

Она перекинула через руку шаль и хотела спрыгнуть на землю. Но в это время кусты зашевелились, пятнистые тени закачались на бревнах, серые стволы поплыли прочь. Туфли скользнули по гладкому дереву, и Ушаков, привстав, подхватил Лизу, чтобы она не упала. В поспешном движении его руки ей почудилась невысказанная просьба простить его за то, что он так неумело вмешался в ее судьбу.

Лизе теперь уже казалось, что она самый последний и самый ужасный человек.

– Крестный, – сказала она, глядя Ушакову в лицо с тем выражением ясной правдивости, которое Ушаков больше всего любил в ней, – я ведь в самом деле не думаю того, что говорю. Петр Андреевич это сразу угадал. Он мои помыслы, как в зеркале, видит. Ты не сердись на меня. Не будешь?

Она взяла руку адмирала и, прикасаясь к ней губами, спрашивала:

– Не будешь? Не будешь? Не будешь?

– Ну кто может на тебя долго сердиться, – сказал Ушаков. – Да ведь и не первый раз ты обрушиваешь на меня такой шквал. Вспомни!

– Ничего не надо вспоминать, – отвечала Лиза уже несколько капризно, растягивая слова. – Я и так знаю, что я дурная. Мне сегодня принесли туфли, а они жмут. У меня все были виноваты: Яков Николаевич, и девушки, и даже Петр Андреевич. Я и с ним сегодня поссорилась.

Лиза путалась в бахроме шали, которая цеплялась то за пояс, то за серьги в ее ушах. Встряхивая головой, чтоб отцепить липнувшие шелковинки, она улыбалась.

– Ты не провожай меня, не надо, – сказала она Ушакову, как будто отговаривая его от какого-то далекого и сложного пути. Потом быстро пошла по улице среди темных пирамидальных тополей, над которыми мерцал большой туманный круг.

– Слушай! – вдруг зазвенел чей-то далекий, едва слышный голос где-то у моря. «Слу-шай!» – протяжно отозвался другой, уже ясней и ближе. «Слушай! Слушай! Слушай!» – все ближе и ближе вспыхивали отчетливые странные среди тишины голоса. Казалось, они принадлежали не людям, а этой густой темноте и бесконечным звездам в ее глубине. Как будто каждая звезда кричала другим: «Слушай же меня! Слушай!» – и замолкала, не получая ответа, такая же скорбная в своем неизмеримом одиночестве, как и малая человеческая душа.

Лиза вздохнула, едва переводя дыхание, и быстрее пошла к дому. По этой перекличке часовых она когда-то определяла, сколько времени до полуночи или до рассвета.

Непенин не слыхал голосов часовых, он излагал адмиралу свои мысли о том, как в далеком будущем долг и влечение станут едины.

Упираясь локтем в колено и положив на руку подбородок, Ушаков чертил на песке тростью никому непонятные знаки.

– Прости меня, я тебя не слушаю, – произнес он наконец. – Скажи мне, ее горе – моя вина?

И трость в его руке остановилась.

– Нет, – ответил Непенин, спокойно прерывая свои рассуждения. – В том мире, в котором мы живем, нет и не может быть счастья. Пусть она поймет это, если сумеет, и не требует от жизни того, чего та не в силах ей дать. Я не люблю капитана Саблина, но не думаю, чтоб кто-нибудь другой сделал Лизу счастливее.

Суд разбирал дело парусника Трофима Еремеева.

Месяц назад из мастерской, где шили и чинили матросскую и солдатскую амуницию, пропала штука казенного сукна. Как показали ластовой офицер, поручик Нифонтов, и один из мастеровых, в сумерках под окном мастерской видели парусника и с ним клейменого бродягу и будто Еремеев передал бродяге деньги и небольшой узелок.

На вопрос члена следственной комиссии капитан-лейтенанта Балашова, каким образом в сумерках они разглядели деньги, мастеровой ответил, что явственно слышал звон монет, а ластовой офицер добавил, что видел, как одна монета упала. Когда парусник и клейменый ушли, офицер нашел ее на том месте, где они стояли. То, что парусник встретился вечером с неизвестным клейменым бродягой, подтвердил, правда очень неохотно, и Павел Очкин. Он видел только, что они куда-то вместе пошли, а больше ничего не знал. Ночью же окно мастерской было взломано и штука казенного сукна исчезла. Исчез и клейменый.

Поручик Нифонтов рассказывал, как он отправился донести о краже начальству. Дорогой встретил он парусника и двух матросов. Поручик не удержался и в негодовании сказал Еремееву:

– Вот пропала штука сукна. Ты либо сам вор, либо пособник.

На что Трофим, видимо бывший уже во хмелю, дерзко заявил:

– Справедливо твое слово: кто одну штуку стянул, тот вор, а кто двадцать штук – тот праведник. Праведные это хорошо знают, и ты лучше всех.

Помимо обвинения в воровстве, возникло еще дело об оскорблении офицера. Парусник был взят под караул, и военно-судная комиссия в составе капитана Сарандинаки и капитан-лейтенанта Балашова приступила к дознанию.