Чтение онлайн

Теперь, когда Пустошкин снова попал в ученики, выражение его глаз и рта было совсем такое же, как в классной комнате корпуса. И адмирал, улыбаясь про себя, ждал, что этот человек с морщинами у носа и губ, с красной шеей и лицом, обмороженным во время боры, вдруг высунет кончик языка в добросовестном старании как можно лучше записать услышанное. Язык и легкое кряхтение очень помогали ему в те далекие времена при всяком умственном и физическом напряжении. Но сейчас Пустошкин только немножко сопел, удушенный жестким воротником нового мундира. Воротник этот упирался в затылок, натирал под ушами шею и не давал, как нужно, ни склонить голову, ни повернуть ее в сторону. Для того чтоб поглядеть направо или налево, надо было поворачиваться всем корпусом.

На занятиях Пустошкин больше всех задавал вопросов, но мнение свое хранил про себя. Как ни доказывал ему Ушаков, что различное понимание вещей лишь помогает найти истину, Пустошкин только ласково щурил веки и по странной скрытности характера продолжал молчать.

Из-за его спины выглядывал с обычным залихватским видом капитан-лейтенант Шостак. Воротник у него был вызывающе расстегнут, парик сдвинут назад, так что на лбу топорщились собственные черные волосы, похожие на гребешок удода. Шостак был противником всего, что изменяло обычаи екатерининского времени. Он смеялся над новыми мундирами и косами и, в противоположность Пустошкину, высказывался так решительно, что Ушакову не раз приходилось его останавливать.

В глубине комнаты, покусывая нижнюю, надменно выставленную вперед губу, сидел капитан Сенявин.

Не было только старого боевого товарища и лихого капитана Саблина. Отыскав в пыли архива старое дело о дуэли Саблина с пехотным офицером, Мордвинов дал ему ход. Само по себе дело не сулило Саблину слишком больших неприятностей. Но так как он принадлежал к ярым приверженцам Ушакова, мордвиновцы, почти сплошь заполнявшие Черноморское адмиралтейское правление, встретили его с явным пренебрежением и намерением «утопить». Саблин понял это и наговорил дерзостей не только членам правления, но и самому Мордвинову. Оставаться на службе было после этого невозможно, и он подал в отставку. Она была немедленно принята. Адмирал Мордвинов лишний раз подтвердил престиж законности, а адмирал Ушаков потерял одного из лучших своих офицеров.

Ушаков привыкал к людям и не умел быстро их забывать, а потому отсутствие Саблина вызывало в нем новый порыв неприязни к Мордвинову.

– Приступим, государи мои, – сказал Ушаков, глядя, как Балашов вешает на доску схему сражения. – Нам предстоит сегодня исследовать баталию у мыса Сент-Винцента между гишпанским флотом под командованием дон Жозефа де Кордовы и английским флотом под командованием адмирала Жервиса.

Каменный слог присутственных мест несколько облегчал Ушакову начало его речи, подавлял волнение, которое он неизменно ощущал, приступая к занятиям.

– Дон Жозеф де Кордова имел двадцать шесть кораблей, в их числе семь стопушечных и одиннадцать фрегатов. Адмирал Жервис имел пятнадцать линейных кораблей, в их числе шесть стопушечных, четыре фрегата и два корвета. Силы, как видите, государи мои, неравные, поелику гишпанцы были в столь превосходном числе.

– Как турки с нами! – воскликнул Шостак.

Ушаков, пропустив эти слова мимо ушей, продолжал:

– Гишпанцы, уверенные в своем превосходстве, шли без ордера [8] . Они не предполагали вступать в бой, хотя крейсеры донесли им о близости неприятеля. Дон Кордова полагал, что англичане не посмеют со своими силами напасть на него. Вот, государи мои, чего флагману никогда не следует полагать.

– Калиакрия! Саид-Али! – снова воскликнул Шостак.

А Ушаков добавил:

– Дон Жозеф де Кордова в сем случае проявил себя, как… – Ушаков искал сравнения и совсем неожиданно для всех и для себя самого прогремел: – Как туфлей!

– Совершенно точно, – комментировал вполголоса неугомонный Шостак.

– Осмотрительность, хорошая разведка, уменье всегда быть готовым к отражению неприятеля – вот условия, при которых не может быть туфлейства, – наставлял слушателей Ушаков. – В то время как дон Кордова полагал, Жервис построил свои корабли в две колонны, приказал им приготовиться к бою и держаться, имея утлегарь на гакоборте [9] . Это было перед самой ночью. А утром оказалось, что гишпанская эскадра разделилась на два отряда: один из девятнадцати, другой из шести кораблей, чего сам Кордова никак не ожидал. А Жервис имел две сжатые линии, готовые к нападению. Посему, государи мои, и превосходная гишпанская арифметика была вскорости посрамлена.

– Арифметика давно посрамлена в бою русскими! Вами! – уже не таясь, воскликнул Шостак.

– Капитан Шостак, я не брал вас в комментаторы. Прошу поумерить ваш пыл.

Шостак усмехнулся и еще лише заломил на затылок парик.

– Орлы российские никому не уступят первенства!

Капитан Елчанинов шепнул на ухо Сенявину:

– Сии и подобные предерзатели когда-нибудь пожалеют о словах своих.

Но Сенявин громко и отрывисто ответил:

– В таком случае я желаю разделить их судьбу, ибо успехи российского флота почитаю для себя превыше всего.

Сенявин принадлежал к ближайшим друзьям адмирала Мордвинова и почитался в Севастополе идейным главой мордвиновского лагеря. Слова его на этот раз весьма расстроили Елчанинова, ибо явно доказывали, что в некоторых вопросах адмирал Ушаков имел влияние даже на своих противников. «Все они одинаковы, эти гордецы», – со злобой подумал капитан.

Ушаков говорил, стараясь быть сдержанным:

– Жервис, государи мои, усмотрев, что гишпанский флот разделился, в сей раздел и двинул свои корабли. А Кордове пришлось подумать, как исправить свое «туфлейство». В бою на размышление порою отпущен единый миг. Дон Кордова имел весьма плохие команды и распущенных офицеров, но голова у него все же работала, государи мои. Усмотрев, что Жервис хочет прорезать его линию, он повернул оверштаг [10] и сам стал заходить, чтобы отрезать арьергард противника.

– Прорезывание неприятельской линии и нарушение линейного строя – деяние не столь новое, – громко подтвердил Сенявин, окончательно посрамляя свое неписаное звание главы мордвиновского лагеря.

– Да, сей прием был употреблен адмиралом Роднеем в бою при Минорке, – кивнул головой Елчанинов.

Балашов сказал злым и негодующим голосом:

– Да! Это не ново! Приемы эти были уже потреблены нами, русскими.

– А Фидониси? Керченский пролив? А Калиакрия? – восторженно воскликнул Шостак.

Балашов, ломая гусиное перо, продолжал:

– Я не понимаю, почему у нас, в нашем отечестве, вся слава отдается на откуп господам Роднеям да Жервисам.

– Кстати, и не Родней вышел из линии, а его капитан Дуглас, – вставил Сенявин.

Командир корабля «Мария Магдалина» капитан первого ранга Сарандинаки беспокойно завозился на своем месте. Он принадлежал к тем, кто хотел сохранить одинаково хорошие отношения с обоими лагерями, но никак не мог придумать, что бы такое сказать, чтобы их помирить. Он только почесал свою мохнатую бровь и с еще большим усердием стал записывать, в чем заключались ошибки дона Жозефа де Кордовы.

– Мне хотелось бы знать, Федор Федорович, почему мы молчали о наших победах, которые столько бессмертной славы принесли россиянам? – бросая куски сломанного пера, спросил Балашов. – Хотя бы ваши баталии с турками…

– Тише, государи мои, – сказал адмирал. – Тише! Моряк прежде всего должен подчиняться дисциплине и быть сдержан в своих страстях. Никто не запрещает вспоминать о наших успехах и о наших недостатках. Сегодня же мы должны разобрать ход баталии у мыса Сент-Винцента.

Ушаков решительно ударил указкой по схеме и голосом, оживленным и громким, каким командовал в бою, сказал: