Чтение онлайн

Захар вначале рассмеялся, а потом, увидев, как заблестели глаза у его белохолуницких кузнецов, понял, что им предложение казака очень даже пришлось по вкусу. Задним числом он выбранил себя за излишнее любопытство. Но надо было найти выход из создавшегося положения. Для начала он отшутился и, обрывая разговор, поблагодарил бородатого старшого за хороший разговор, подарил ему свинцовый карандаш и бывшую при нем чистую бумагу. Потом, немного подумав, достал из сумки бережно хранимую и завернутую в кусок пергамента книгу — это была запрещенная в России книга Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

Подержав ее на ладони, он вздохнул и отдал книгу своему собеседнику.

— На вот, возьми. Почитай на свободе, как у нас на Руси сейчас живется. А теперь прощай.

Отойдя несколько шагов, Захар вдруг вернулся и спросил у бородача:

— А назад в Россию не тянет?

— Как не тянет! Тянет, очень тянет. Мы же русские. И помним это всегда. Но пока на Руси цари, нам Игнат туда вертаться не велел. Ну, прощевай, казак! — Он обнял и поцеловал Захара.

Захар так никогда и не узнал, что книгу Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» читали и перечитывали казаки-некрасовцы всем миром. Кто плакал, кто в бессильном гневе сжимал кулаки. Страдания далеких сородичей были им близки и понятны.

И пройдут еще долгие полтора столетия, когда некрасовские казаки, уверившись в том, что на Руси больше нет и не будет царей, пойдут к своей земле и, сохранив верность отчизне, которую вынуждены были покинуть их пращуры, сольются с ее великим народом.

«Св. Павел» мерно покачивался на редкой волне. Предрассветную тишину нарушали лишь скрин мачт да крики ишаков, доносившиеся из поселка на берегу Чесменской {71} бухты. Ближе к берегу также на якоре стояла «Панагия Дука». Команды на обоих судах, намучившиеся борьбой с трехдневпым штормом, спали. Только вахтенные да часовые на «Св. Павле» бодрствовали. На верхнем салинге {72} «Св. Павла» сидел Захар, ожидая восхода солнца. Отпущенный вчера ночью командующим после доклада, он надеялся успеть посмотреть восход солнца до нового вызова к Ушакову. Друзья по раз говорили ему о непередаваемой красоте солнечного восхода над пустыней, но самому увидеть эту красоту Захару но удавалось. Солнечные восходы над водной гладью давно стали привычными, а вот над пустыней…

За те три дня, что он ждал прихода «Св. Павла», небо впервые было чистым. До этого обжигающий зноем ветер нес мельчайшую песчаную пыль, застилавшую солнце красной пеленой. Ветер гнал песок по улочкам Чесмы, перебрасывал через залив, забивал через щели во внутренние помещения, песок противно скрипел на зубах, был повсюду. Ночью ветер внезапно стих, небо вызвездило, и утро обещало быть тихим и ясным.

Восход солнца действительно был красив. Накалив горизонт и окрасив его в оранжево-зеленый цвет, оно выплыло огромным малиновым шаром. Быстро наливаясь жаром и становясь слепяще-белым, солнце оторвалось от горизонта и устремилось к зениту. Буйство красок прекратилось так же внезапно, как и возникло, быстро светлела синь неба: оно как бы выцветало, теряя яркость. Захар был разочарован, приготовившись долго и со вкусом любоваться постепенной сменой красок. А тут все началось и кончилось в один миг.

Внизу на палубе горн запел зорю, раздались трели боцманских дудок, отрывистые команды, шлепанье сотен босых ног. Начинался новый день. Опустив заслезившиеся глаза, Захар посмотрел за борт. Тени от мачт, изломавшись, уперлись в скалистый мыс, отгородивший бухту от моря. Небо очистилось от пелены и сливалось с бирюзовой гладью моря, прозрачная его глубина открывалась до самого дна. При наклоне мачты на какой-то миг на дне бухты мелькнула неясная тень. При следующем наклоне мачты, присмотревшись, Захар увидел сквозь прозрачную воду большой корабль со странными черными мачтами, стоявший прямо под «Св. Павлом», на ровном киле. Захар прошел до конца грота реи и, держась за свернутый парус, стал рассматривать привидевшееся чудо. По мере того как лучи солнца, становясь отвеснее, все глубже проникали сквозь воду, корабль виделся все отчетливее. Он был не один, на дне бухты покоилось целое кладбище кораблей. С оторванными носами и обломанными мачтами, развороченными палубами и бортами, они лежали как попало: на боку, кверху днищами, поперек друг друга. Большой корабль, замеченный Захаром первым, видимо, потонул сразу же после взрыва крюйт-камер {73} в самом конце сражения. Его палубы были снесены и открывали трюмы, заваленные сорванными с лафетов пушками и еще какими-то белыми шарообразными предметами. У корабля сохранились все мачты, только стеньги были сбиты, обгоревшие перекошенные реи, как черные руки, тянулись к поверхности. Сквозь прозрачную воду просматривались крашенные красной краской поверхности бортов. Завороженно Захар смотрел на угрюмые следы былого сражения. На ум приходили мысли о тех, кто стоял некогда на этих палубах, тщетно надеясь живыми выйти из огненного ада. Что это за сражение, о котором напоминали обугленные обломки былых красавцев кораблей? Неужели ему удалось увидеть следы Чесменской битвы? Если его предположение верно, то, видимо, это кладбище турецкого флота, сожженного эскадрой адмирала Спиридова в 1770 году. Всегда спокойное на большой глубине, море сохранило останки уничтоженных людьми творений своих рук. Дубовые корпуса, становящиеся в воде от года к году крепче, со временем занесет песком, и станут они вечной домовиной погибшим. Захару подумалось, что в начавшемся походе не раз придется вступать в бой и неизвестно, будет ли судьба к нему милостивее.

Очнувшись от размышлений и вспомнив о предстоящем докладе командующему, Захар сбежал по вантам на палубу и, волнуясь, рассказал вахтенному офицеру об увиденном. Перегнувшись через борт, они попытались увидеть подводное кладбище, но разглядеть ничего не удалось.

— Что вахтенный видит за бортом? — раздался сзади низкий голос, хорошо знакомый русской эскадре. Оба офицера повернулись, и вахтенный отрапортовал о благополучно прошедшей вахте и рассказе лейтенанта Векова.

Адмирал Ушаков — а это был он — с интересом выслушал рапорт, а затем, оборотясь к Векову, попросил его подробнее рассказать об увиденном. Он тоже подошел к борту и попытался разглядеть кладбище. Ничего не разобрав в тени, отбрасываемой «Св. Павлом», он ловко взбежал но вантам до верхнего салинга и, пройдя, как до него это сделал Захар, до конца грота реи, посмотрел вниз.

Федор Федорович провел не одно сражение. Зрелище горящих и тонущих кораблей, вид убитых и раненых на залитых кровью палубах не был ему в диковину, не вызывал такого гнетущего чувства, как эта зыбкая могила безвестных моряков. Подводное кладбище действительно могло образоваться в результате сражения русской эскадры адмирала Григория Андреевича Спиридова — его предшественника по средиземноморской экспедиции. Русская эскадра тогда разгромила и сожгла вдвое превосходивший ее по численности турецкий флот. В Чесменской бухте нашли могилу 16 линейных кораблей, 6 фрегатов, множество бригантин, галер, шебек, транспортов и других судов. На них погибло не менее 10–11 тысяч матросов и солдат, приготовившихся к абордажному бою, на дно легло более 1430 пушек. На медали, отчеканенной в честь победы при Чесме, был изображен горящий флот османов и выбита краткая надпись: «Был!»

— А теперь, — произнес Ушаков вслух, — нам предстоит воевать в союзе с нашими вчерашними врагами против их вчерашних друзей! Сумеет ли Селим смириться с мыслью о том, что всего шесть лет назад при Калиакрии я разбил весь его флот и едва не взял Стамбул?

Подаренная бриллиантовая табакерка вроде бы отвечала положительно на этот вопрос, но из головы не шел рапорт Векова об отношении мусульманского духовенства к неверным. Он знал из докладов капитанов, что при заходе в малоазиатские порты не только дервиши, всегда отличавшиеся фанатизмом, но иногда и простые люди нередко провожали русских моряков проклятиями. И это при подчеркнуто дружественном отношении членов правительства Порты и самого Селима.

Он опять посмотрел вниз. На дне в перемежающихся бликах отраженных солнечных лучей с оттенком какой-то призрачности, которую сообщает предметам даже самая прозрачная вода, виднелись останки могучих кораблей. Сопротивляясь воде и времени, они еще долго будут покоиться под голубым пологом такого ласкового на вид Средиземного моря. Ушаков сиял шляпу да так, с непокрытой головой, и спустился на палубу. Он жестом попросил Векова следовать за ним.

Войдя к себе, Ушаков пригласил Векова сесть, пригладил редеющие, изрядно тронутые сединой волосы — парика он в походе не носил — и, задумавшись, остановился перед книжной полкой, протянувшейся через всю боковую переборку каюты. Помимо лоций, атласов и отчета адмирала Спиридова о боевых действиях в Архипелаге, присланного Кушелевым из Адмиралтейств-коллегии, стояло на ней и несколько томиков в зеленой коже. То были копии переписки Суворова и Потемкина с руководителями армянского освободительного движения архиепископом Иосифом Аргутинским и купцом Эгазаром Лазаряном.

Готовившаяся в 1784 году военная экспедиция для освобождения Армении тогда не состоялась. Суворов вернулся в Астрахань, а всю переписку передал полковнику Томаре, направлявшемуся в Исфагань — столицу Персии в качестве особого уполномоченного русского правительства для переговоров о предоставлении независимости Армении. Но шах Али-Мурад, склонявшийся к соглашению, вскоре умер, а его преемник Ага-Мухамед от переговоров категорически отказался. Томара, так и не доехав до Исфагани, вернулся обратно. Когда Ушаков перед походом несколько дней гостил у Василия Степановича в Буюкдере, тот передал ему зеленые томики для ознакомления. Проделав необычный для важных государственных бумаг путь, они оказались в каюте Ушакова.

Среди них находились копии двух проектов армяно-русского договора о союзе и перевод трактата «Западня честолюбия», написанного богатым купцом и общественным деятелем Армении Шаамиром Шаамиряном. В трактате, в частности, излагался проект конституции независимой Армении и содержалось ее подробное обоснование.

Задумчиво поглаживая зеленые корешки переплетов, Ушаков думал о том, какими подчас непостижимыми путями приходят нужные решения. Написанные полтора десятка лет назад письма и инструкции помогли ему понять намерения и политику русского правительства в отношениях со своими южными соседями, а проекты конституции независимой Армении подсказали принципы, на основе которых можно будет наладить самоуправление освобождаемых островов, не отдавая их под власть Оттоманской Порты и в то же время не налагая на Россию непосильной тяжести их обороны.