Чтение онлайн

На лбу Освальда выступил холодный пот; ему стоило таких усилий произнести эти слова, что Коринна, напряженно следившая за ним, некоторое время от волнения не могла ему ответить.

— Как? вы уезжаете? — вымолвила она наконец, взяв его за руку. — Как? вы уезжаете в Англию без меня?

Освальд молчал.

— Жестокий! — вскричала Коринна в отчаянии. — Вы не отвечаете, вы не опровергаете моих слов! Так, значит, это правда? Ах! я еще не могу этому поверить!

— Благодаря вам, — ответил Освальд, — я возродился к жизни, хотя был на краю могилы. Но моя жизнь принадлежит отечеству, а сейчас идет война. Если у меня будет возможность соединиться с вами, мы никогда не расстанемся и я верну вам ваше имя и ваше положение в Англии. Но если мне будет отказано в этом счастливом жребии, после заключения мира я возвращусь в Италию и надолго останусь подле вас; ваша судьба не изменится, но вы обретете во мне еще одного верного друга.

— Ах, моя судьба не изменится! — воскликнула Коринна. — Но ведь в вас единственный смысл моего существования, ведь я глотнула из пьянящей чаши жизни, которая дарует или счастье, или смерть. Но скажите мне, по крайней мере, когда вы уезжаете, сколько дней мне еще осталось жить?

— Дорогая, — сказал Освальд, прижимая ее к сердцу, — клянусь, что я покину тебя не раньше чем через три месяца, и, может быть, даже тогда…

— Три месяца! — вскричала Коринна. — Я буду так долго жить! о, это много, я не надеялась на такой срок! Ах, мне уже стало лучше, — прибавила она, и в ее голосе зазвучали и радость, и печаль; это глубоко тронуло Освальда. — Три месяца — ведь это целая вечность.

Они молча сели в коляску и направились в Неаполь.

Вернувшись в город, они застали в гостинице поджидавшего их князя Кастель-Форте. В Риме разнесся слух, будто лорд Нельвиль женился на Коринне, и несмотря на то что князь был этим очень удручен, он приехал узнать, верна ли эта новость, и по возможности сохранить дружбу со своей приятельницей, хотя и навеки связавшей свою жизнь с другим. Печальное лицо Коринны и столь необычное для нее подавленное настроение сильно обеспокоили князя; но он не посмел ее расспрашивать, ибо она всячески избегала разговора об этом. В известном душевном состоянии человек опасается кому-нибудь открыться; достаточно одного сказанного или услышанного слова, чтобы разбилась последняя иллюзия, еще позволяющая нам жить. А когда нами владеет какая-нибудь пылкая страсть, мы цепляемся за иллюзию, ибо она позволяет нам щадить себя, подобно тому как мы щадим друга, которого боимся огорчить, открыв ему правду; сами того не замечая, мы оберегаем свою боль, жалея себя.

На другое утро Коринна, столь естественная по природе, старалась казаться веселой и оживленной: она не хотела выставлять напоказ свое горе, к тому же ей думалось, что лучший способ удержать Освальда — это быть по-прежнему приятной в обхождении; итак, она с увлечением заводила беседу на какую-нибудь интересную тему, но внезапно становилась рассеянной, и взгляд ее начинал бесцельно блуждать. Она, на редкость свободно владевшая речью, теперь с трудом подбирала слова и подчас даже говорила невпопад. Тогда она смеялась над собой, но глаза ее наполнялись слезами. Освальд приходил в отчаяние, видя, что она так из-за него страдает, и хотел с ней объясниться наедине, но она тщательно этого избегала.

— Что вы хотите у меня узнать? — спросила она однажды Освальда, когда он особенно настойчиво просил ее с ним поговорить. — Мне жаль себя, вот и все! Я гордилась своими дарованиями, любила успех и славу. Похвала людей, даже мне безразличных, ласкала мое самолюбие; теперь же меня ничто не занимает, но от этих суетных радостей меня отвлекло не счастье, а глубокое уныние. Я не виню вас; я сама во всем виновата, и, быть может, я сумею совладать с собой: нас нередко обуревают чувства, которых мы не можем ни предвидеть, ни подавить. Но я отдаю вам должное, Освальд, моя скорбь заставляет вас страдать, я это вижу. Я жалею и вас; разве чувство жалости не пристало нам обоим? Увы! сострадания достойны все существа, живущие на земле.

Освальд страдал не менее Коринны: он ее горячо любил, но человека его умственного и душевного склада ее история не могла не покоробить. Ему казалось совершенно ясным, что его отец все предугадал, все заранее за него решил, и жениться на Коринне значило бы пренебречь его предостережениями; тем не менее Освальд не мог отказаться от Коринны, и снова им овладевала нерешительность, от которой он надеялся избавиться, поближе познакомившись с жизнью своей подруги. Что до Коринны, то она вовсе не стремилась к брачному союзу с Освальдом: будь она уверена, что он никогда ее не оставит, она не желала бы ничего другого; но она слишком хорошо изучила Освальда и понимала, что для него счастье возможно только в семейной жизни и его отказ жениться на ней означал бы, что он разлюбил ее. Его отъезд в Англию она воспринимала как предвестие смерти: она знала, какое влияние имели на него нравы и воззрения этой страны; напрасно строил он планы провести жизнь вместе с нею в Италии — она не сомневалась, что, оказавшись снова на родине, он ни за что не решится вторично ее покинуть. Вдобавок она сознавала, что вся ее власть над Освальдом основана на ее обаянии, а разве может оно действовать на расстоянии? Разве можно жить в памяти человека, когда он непрерывно испытывает воздействие общественного порядка, тем более могущественного, что он зиждется на чистых и благородных началах?

Терзаемая этими мыслями, Коринна старалась заглушить в себе чувство к Освальду. Она пыталась беседовать с князем Кастель-Форте о литературе, искусстве — обо всем, что прежде так увлекало ее, но стоило Освальду войти в комнату, как его гордая осанка и печальный взгляд, устремленный на нее, словно говоривший: «Почему вы хотите отказаться от меня?» — разрушали все ее замыслы. Раз двадцать собиралась Коринна заявить лорду Нельвилю, что его колебания оскорбляют ее и она хочет покинуть его, но, когда она видела, как он, угнетенный тоской, опускал голову на руку, как он прерывисто дышал, как глубоко задумывался на берегу моря, как поднимал глаза к небу при звуках прекрасной музыки, — все эти простые движения, магическая сила которых была известна лишь ей, делали тщетными ее старания. Манера говорить, выражение лица, особая прелесть жестов открывают любящему взору самые сокровенные тайны сердца; и вероятно, лишь любящей женщине было дано постигнуть такой, по видимости холодный, характер, как у лорда Нельвиля; равнодушный человек, не способный ничего разгадать, может судить лишь по наружности. Предаваясь молчаливым размышлениям, Коринна пыталась сделать то, что ей удавалось прежде, когда она считала себя влюбленной: она призывала на помощь свой дар наблюдательности, умение остро подмечать малейшие человеческие слабости; она понуждала свое воображение показать ей Освальда в менее привлекательном виде, но находила в нем лишь благородство, нежность и простоту; и разве можно разочароваться в человеке, в котором все так естественно? Лишь когда обнаруживается притворство, сердце может внезапно прозреть, удивляясь, как могло оно любить подобного человека.

При всем том между Коринной и Освальдом не прерывалась удивительная и на редкость прочная внутренняя связь: у них были разные вкусы, они не часто сходились во мнениях, но в глубине души хранили одинаковые тайны, питали одинаковые чувства, возникшие из одного и того же источника, — одним словом, между ними было некое скрытое сходство, сходство родственных натур, хотя и по-разному сформировавшихся в различных условиях жизни. Вглядываясь по-новому в Освальда, пристально изучая его характер, Коринна, к своему ужасу, поняла, что, изо всех сил борясь против его обаяния, она еще больше полюбила его.

Она предложила князю Кастель-Форте вместе с ними вернуться в Рим; лорд Нельвиль догадался, что она не хочет путешествовать с ним вдвоем; это опечалило его, но он не возражал: у него уже не было уверенности, что он способен сделать ее счастливой, и мысль эта вселяла в него робость. Коринне, однако, хотелось, чтобы он отказался от общества князя Кастель-Форте в пути, но она промолчала. В их отношениях уже не было прежней простоты; они еще ничего не скрывали друг от друга, но все же Коринна могла что-нибудь предложить в надежде, что Освальд этому воспротивится, и какая-то неловкость примешалась к чувству, которое вот уже полгода дарило им почти безоблачное счастье.

Когда они возвращались через Капую и Гаэту, мимо которых Коринна еще недавно проезжала с такой отрадою в сердце, на нее нахлынули горькие мысли. Теперь эта прекрасная природа, тщетно сулившая ей счастье, лишь усиливала ее печаль. Если лучезарное небо не помогает нам забыть скорбь, его безмятежность по контрасту заставляет нас еще больше страдать. Они приехали в Террачину вечером; веяло восхитительной прохладой, перед ними простиралось все то же море, и волны разбивались о те же скалы. После ужина Коринна куда-то исчезла. Обеспокоенный ее долгим отсутствием, Освальд отправился ее искать, и сердце привело его к тому месту, где они отдыхали по дороге в Неаполь. Он издали увидел Коринну: она стояла на коленях перед утесом, на котором они в тот раз сидели. Взглянув на луну, он заметил, что она закрыта облаком, как в тот же самый час, два месяца назад. Увидев приближавшегося Освальда, Коринна встала.

— Разве не оправдалась моя вера в предзнаменования? — сказала она, указывая на облако. — Небо нам сочувствует, не правда ли? тогда оно предвещало мне мое будущее, а сегодня, вы видите, надело траур по мне. Не забудьте, Освальд, непременно посмотрите, закроет ли луну облако, когда я умру.

— Коринна, Коринна! — вскричал Освальд. — Разве я это заслужил? вы хотите, чтобы я погиб от горя? Вам это легко сделать, поверьте мне! скажите еще такие жестокие слова, и я упаду бездыханным у ваших ног. Какое преступление я совершил? Вы женщина с независимым образом мыслей и можете не считаться с мнением общества; вы живете в стране, где оно никогда не было суровым, да если бы оно и осудило вас, вы покорили бы его своим гением. Но что бы ни случилось, я хочу всю жизнь быть с вами, я этого хочу, отчего же вы страдаете? Если я не смогу стать вашим супругом, не оскорбив памяти того, кто царит, подобно вам, в моей душе, то разве вы недостаточно меня любите, чтобы обрести счастье в моей нежности, в моей неустанной преданности?