Чтение онлайн

Леди Эджермон, по натуре резкая и надменная, казалось, благоволила только к Освальду: она разрешала ему ее навещать ежедневно, хотя он не обнаруживал намерения жениться на ее дочери. Благодаря своему имени и красоте Люсиль стала одной из самых блестящих невест Англии, и, с тех пор как она побывала в театре и ее узнали в Лондоне, в дом ее матери беспрерывно приезжали с визитом самые знатные вельможи страны. Леди Эджермон упорно отказывалась их принимать, совсем не выходила из дому и виделась только с лордом Нельвилем. Могло ли не польстить ему столь деликатно выраженное предпочтение? Молчаливое благородство, с каким принимали его услуги, не обращаясь к нему ни с какими просьбами и ни на что не жалуясь, глубоко его трогало, но всякий раз, отправляясь к леди Эджермон, он опасался, как бы его присутствие в ее доме не было истолковано как некое принятое им на себя обязательство. Если бы леди Эджермон поправилась, он перестал бы ее посещать, так как этого больше не требовали интересы Коринны. Но когда уже показалось, что ей стало лучше, она снова захворала, и на этот раз еще опаснее, чем раньше; если бы она умерла, у Люсиль в Лондоне не было бы опоры, кроме Освальда, ибо ее мать ни с кем не завела знакомства.

Люсиль не проронила ни слова, которое могло бы открыть лорду Нельвилю, что он ее избранник! Но порой он мог догадаться об этом по легкому румянцу, вспыхнувшему на ее щеках, по внезапно потупленному взору, по ее учащенному дыханию; он изучал сердце девушки с интересом и нежностью, но ее глубокая сдержанность всегда лишала его уверенности и вызывала сомнение в ее чувстве. Бурные проявления страсти и внушенное ею красноречие не могут нас полностью удовлетворить: сердце вечно жаждет чего-то большего и, не получая его, остывает и утомляется, меж тем как слабый огонек, чуть брезжущий в тумане, надолго приковывает к себе наше внимание, словно обещая нам некие неизведанные переживания и откровения. Впрочем, такие ожидания не всегда оправдываются; и когда наконец мы узнаем, что скрывалось за этим молчанием, то исчезает все очарование тайны и мы начинаем сожалеть о горячих порывах пылких натур. Увы! как продлить эти восторги сердца, эти упоительные мечтания? Рано или поздно им приходит конец; их убивает и чрезмерное доверие, и сомнения в любви, для них пагубны и дни счастья, и дни печали. Небесные радости чужды нашей земной юдоли! Лишь иногда они озаряют наши сердца, напоминая нам о нашей горней родине, вселяя в нас спасительную надежду!

Когда леди Эджермон стало лучше, она решила через два дня поехать в Шотландию и посетить имение покойного мужа, находившееся по соседству с владениями лорда Нельвиля. Она ожидала, что он вызовется сопровождать ее, так как еще недавно говорил, что собирается побывать в Шотландии прежде, чем выступит в поход его полк; однако он ничего не ответил. Люсиль взглянула на него в это мгновение, но он продолжал молчать. Тут она встала и подошла к окну. Вскоре под каким-то предлогом лорд Нельвиль приблизился к ней, и ему показалось, что глаза ее влажны от слез; это его взволновало, и у него вырвался вздох; ему вспомнилось, что подруга забыла его, и он спросил себя, не проявит ли эта девушка больше постоянства в любви, чем Коринна.

Освальду хотелось чем-нибудь загладить огорчение, причиненное им Люсиль, ведь так приятно видеть сияние радости на полудетском лице! Печаль не пристала чертам, на которых еще не проложили следов размышления. На другой день в Гайд-парке должен был состояться смотр полка, которым командовал лорд Нельвиль, и он спросил леди Эджермон, не угодно ли ей приехать туда с Люсиль и не позволит ли она ему после окончания церемонии совершить с ее дочерью прогулку верхом, сопровождая ее карету. Люсиль как-то сказала, что ей очень хочется покататься верхом. Она взглянула на мать с обычной покорностью во взоре, однако можно было догадаться, что она жаждет получить согласие. Леди Эджермон с минуту подумала, потом, протянув лорду Нельвилю свою слабую высохшую руку, сказала:

— Раз вы об этом просите, милорд, я согласна!

Эти слова, произнесенные столь выразительно, несколько испугали Освальда, и он готов был отказаться от своей просьбы, но вдруг Люсиль с несвойственной ей живостью схватила руку матери и с благодарностью поцеловала. У лорда Нельвиля не хватило духу лишить удовольствия это невинное создание, которое вело такую уединенную и печальную жизнь.

Целых две недели Коринну терзала жестокая тревога; каждое утро она колебалась, написать ли лорду Нельвилю, что она приехала, и каждый вечер испытывала невыразимую боль, узнавая, что он у Люсиль. Пережитые накануне вечером страдания только усиливали поутру ее робость. Ее бросало в краску при мысли о том, как она поведает человеку, который, быть может, уже ее разлюбил, какой безрассудный поступок она совершила ради него. «Может быть, — часто говорила она себе, — воспоминания об Италии уже изгладились из его памяти? Может быть, он уже не ищет в женщине ни выдающегося ума, ни пылкого сердца? Сейчас его пленяет нежная прелесть шестнадцатилетней девушки, ее ангельский облик, ее несмелая, неопытная душа, в которой зарождается еще новое для нее чувство».

Коринну так поразила мысль о превосходстве сестры, что ей было даже стыдно соперничать с такой красавицей. По сравнению с этой невинностью талант казался ей чем-то надуманным, ум — слишком деспотичным, страсть — чрезмерно грубой; и хотя Коринне не было еще двадцати восьми лет, она уже предчувствовала ту пору, когда женщина с грустью перестает верить в свое очарование. В душе у нее боролась ревность с какой-то горделивой робостью; и она откладывала со дня на день столь желанное и столь страшное свидание с Освальдом. Ей стало известно, что на другой день в Гайд-парке состоится смотр его полка, и она решила туда поехать. Возможно, что там будет Люсиль, подумала Коринна, и она своими глазами увидит, какие чувства питает Освальд к ее младшей сестре. Сперва Коринне пришло в голову принарядиться и неожиданно предстать перед ним; но, увидев в зеркале свои черные волосы, смуглое от итальянского загара лицо с резкими чертами, о выражении которого она не могла судить, она пришла в уныние. Она видела в зеркале воздушную головку сестры; и, отбросив прочь все украшения, какие она примеряла, Коринна надела черное платье, сшитое по венецианской моде, закуталась в мантилью, какие носят в Италии, и забилась в уголок кареты.

Едва она приехала в Гайд-парк, как увидела Освальда, скакавшего во главе своего полка. В мундире у него был необыкновенно блестящий и внушительный вид; он правил конем с безукоризненным изяществом и ловкостью. Торжественная пленительная музыка словно призывала воинов сложить свою голову за отечество. В толпе Коринна видела элегантных и просто одетых мужчин; лица их выражали доблесть, а лица красивых и скромных женщин дышали добродетелью. Солдаты, казалось, глядели на Освальда с доверием и преданностью. Заиграли знаменитый гимн «Боже, спаси короля», столь дорогой сердцу англичан.

— О достойная, прекрасная страна, — с жаром воскликнула Коринна, — страна, которая должна была стать моим отечеством! зачем я покинула тебя? Что значит преходящая слава по сравнению со столькими доблестями? и какая слава, о Нельвиль, может сравниться с честью быть достойной тебя супругой?

Раздавшийся вдруг военный марш напомнил Коринне об опасностях, грозивших Освальду. Она долго смотрела на него и промолвила со слезами на глазах: «Пусть живет он, хоть и не для меня! О Боже, сохрани его!»

В эту минуту подъехала в коляске леди Эджермон; лорд Нельвиль почтительно ей поклонился, опустив свою шпагу. Коляска несколько раз проехала взад и вперед. Все любовались красотою Люсиль; Освальд смотрел на нее восхищенным взглядом, и сердце Коринны разрывалось. Несчастной был знаком этот взгляд: некогда он был устремлен на нее!

Лошади, которые лорд Нельвиль предоставил в распоряжение леди Эджермон, резво неслись по аллеям Гайд-парка, а карета Коринны медленно следовала позади, словно двигалась в траурном кортеже. «Ах! — думала Коринна. — Все было по-другому, совсем по-другому, когда я в первый раз увидела его, поднимаясь на Капитолий; с триумфальной колесницы он ввергнул меня в бездну страданий. Я люблю его, и все радости жизни кончились для меня. Я люблю его, и все дары природы погибли для меня. О Боже мой, прости ему это, когда меня не будет!» Освальд проехал на коне мимо Коринны. Его поразило ее черное платье, сшитое по итальянскому фасону. Он остановился, объехал вокруг ее кареты, затем возвратился назад, пытаясь разглядеть лицо спрятавшейся там женщины. Сердце Коринны бурно забилось: больше всего она боялась упасть в обморок и тем самым выдать себя; однако она справилась со своим волнением, и лорд Нельвиль скоро позабыл о женщине в карете. Когда смотр полка окончился, Коринна, чтобы больше не привлекать внимания Освальда, улучив момент, когда он не мог ее видеть, вышла из кареты и, пробравшись сквозь толпу, спряталась за деревьями. Освальд подъехал к коляске леди Эджермон и, указывая на смирную лошадку, которую привели его слуги, попросил у матери разрешения покатать верхом Люсиль, не отъезжая далеко. Леди Эджермон дала согласие, но наказала ему внимательно следить за ее дочерью. Лорд Нельвиль спешился; он стоял, обнажив голову, у коляски леди Эджермон и разговаривал с ней почтительно, с подчеркнутым вниманием, и Коринна поняла, что он расположен к матери, так как неравнодушен к дочери.

Люсиль вышла из коляски. Она была в амазонке, восхитительно обрисовывавшей ее грациозный стан; на голове у нее была черная шляпка с белыми перьями; прекрасные белокурые, легкие как ветер волосы изящно обрамляли ее прелестное личико. Освальд протянул руку, чтобы помочь ей вскочить в седло. Люсиль ожидала, что кто-нибудь из его слуг окажет ей эту услугу; но, увидев, что ей помогает сам Освальд, она покраснела. Однако он настаивал: Люсиль наконец поставила на его руку свою чудную ножку и так легко вспрыгнула на лошадь, словно была не девушкой, а обитательницей воздуха, сильфидой. Она пустила лошадь галопом. Освальд следовал за Люсиль, не спуская с нее глаз. Вдруг ее лошадь споткнулась. Лорд Нельвиль тут же ее остановил и внимательно, со встревоженным видом, осмотрел поводья и удила. В другой раз ему показалось, что лошадь понесла; бледный как смерть, он помчался во весь опор и, перегнав Люсиль, спешился и бросился к ней наперерез. Люсиль, не в силах сдержать свою лошадь, затрепетала, боясь опрокинуть Освальда; но он схватил одной рукой за поводья, а другой поддержал Люсиль, и она, слегка опершись на него, спрыгнула на землю.

Теперь уже Коринна не сомневалась, что Освальд влюблен в Люсиль. Она видела, что он расточает девушке знаки внимания, как некогда расточал ей самой. Более того, охваченной отчаянием Коринне мнилось, что во взоре Освальда сейчас было больше робости и благоговения, чем в те дни, когда он с любовью смотрел на нее. Дважды снимала она с руки кольцо; ей хотелось пробиться сквозь толпу и бросить его к ногам Освальда; она уже готова была это сделать, ибо надеялась, что тут же умрет. Но разве станет женщина, даже рожденная под солнцем Юга, обнаруживать свои чувства перед толпой? Коринна затрепетала при мысли, что в эту минуту ее может увидеть лорд Нельвиль, и вышла из своего убежища, чтобы сесть в карету. Когда она проходила по пустынной аллее, Освальд снова увидел издалека черную фигуру, которая так поразила его, и на сей раз она произвела на него еще более сильное впечатление. Однако он приписал свое волнение чувству раскаяния, ибо в тот день он впервые в глубине души изменил Коринне; вернувшись домой, он тотчас же принял решение уехать в Шотландию, ибо выступление его полка снова было отложено.