Корнет
Шрифт:
Увлекшись беседой с Катей, Юрий и не заметил, как Соня частенько улыбается, иногда приподнимает в удивлении брови, поглядывая то на него, то на подругу.
— Что там, Софья? Почему ты так посматриваешь на нас? — первой заметила неладное Катерина.
Рыжая засмеялась:
— Здесь, милочка, очень интересно! И даже не стихи и эпизоды их написания… Хотя это тоже очень интересно — посмотреть, как из отдельных строк и четверостиший рождается законченное произведение. А вот некоторые заметки, зарисовки… Вот, к примеру, ты, Катенька!
— Где? Ну-ка, дай посмотреть! — подскочила с софы Катя.
«Слава богу, что там ничего предосудительного нет. Просто карандашный набросок портрета!».
— Х-м-м… ну, Юрий Александрович, тут вы мне здорово потрафили! — с удовольствием разглядывала рисунок брюнетка, — Не такая уж я красавица. А вот такого платья, чтобы настолько были открыты плечи, у меня нет. Фантазия, да?
Плещеев пожал плечами, смущенно улыбаясь.
— Могли бы уж и написать портрет полностью. Я бы не отказалась вам попозировать, — посмотрела она на него явно с симпатией.
— Х-м-м…, - их отвлекло очередное восклицание Софьи, — Юрий Александрович! А здесь у вас точно бурно разыгралась фантазия.
Очередной эскиз изображал саму Софью. Был он выполнен немногими, как будто беспорядочными штрихами, но… Женщина была изображена сидящей на кровати со спины вполоборота, но… голой.
— Простите, Софья Павловна… Вы, без сомнения, правы, здесь я дал волю воображению. Извинить меня может только тот факт, что сия папка не предназначалась для просмотра кем бы то ни было.
Катерина засмеялась:
— Но с фигурой, Софи, он не совсем угадал…
Обе женщины внимательно рассмотрели рисунок. Катя почему-то с удовольствием, а Соня — с каким-то ревнивым выражением лица.
— А вот эта папка… Разрешите посмотреть! — углядела Екатерина выглядывающий из выдвижного ящика секретера корешок папки для рисунков.
И не успел Плещеев возразить, как папка была извлечена и женщины, склонившись друг к другу, принялись рассматривать рисунки, наброски, эскизы. А там было на что посмотреть!
«К-х-х-м… Только вот содержание! Ростовцев, да и прочие офицеры осмотрели бы все это с удовольствием. Даже — с бурным обсуждением!».
Содержание папки было, с точки зрения нынешней морали, несколько предосудительным. Это были наброски и первые пробы рисунков всех позировавших Плещееву женщин. И этуалей из бани, и горничной, и самой хозяйки дома.
«Ну не отбирать же у них папку силой!».
Изучение «творчества» гусара заняло у дам изрядное время.
«Аж затихли разглядывая!».
Наконец, оценка «границ падения» гусара была произведена.
— Юрий Александрович! — удивленно посмотрела на него Екатерина, — Вы… эротоман?
Плещеев досадливо задумался, не зная, что ответить, потом вздохнул:
— Не знаю, что вкладываете в содержание этого определения именно вы, Екатерина Васильевна. Что касается меня самого… Так ведь я никогда и не скрывал, насколько я люблю женщин. Ведь вы прекрасная половина человечества. Создатель сделал вас умнее, душевнее, терпимее нас, мужчин. И уж тем более — красивее! Это — безусловно! Так что… Как можно не восхищаться вами, я решительно не понимаю!
— Всеми? — с улыбкой переспросила Соня, — Вам нравятся все без исключения женщины?
«Вот сейчас, будучи в компании мужчин, впору заявить, что нет некрасивых женщин, просто водки бывает мало! Но — не поймут!».
— Нет… К моему сожалению — не все. Возможно, в каждой из женщин есть своя изюминка, но мы, мужчины, как правило, грубы и довольно прямолинейны. От недостатка ума, не иначе… Первое, что мы оцениваем — это внешность женщины, а вот потом — все остальное.
Катенька засмеялась:
— Вы лукавите! Даже сейчас, вознося оду женщинам, вы наверняка думаете в первую очередь именно о греховной стороне общения женщин и мужчин.
— Нет, я не лукавлю, здесь вы неправы! Потому как считаю, что ничего греховного в том нет. Это неотъемлемая сторона этих отношений. Отрицать сие — суть ханжество, но и делать ее, эту сторону, единственной — значит впадать в блуд и ничего более.
— А вы, значит, в блуд не впадаете? — женщины уже откровенно веселились.
— Х-м-м… Возможно, вы правы. Но, по крайней мере, я отношусь хорошо ко всем женщинам, с которыми имел… или имею отношения.
— Даже с этими… горничными из бани? — Софья была удивлена.
Плещеев посмотрел на эскизы. Девки получились у него хорошо. Красивые они, обе. И никакого порока в рисунках не было.
— Да, даже с ними…
— Однако! — дамы были удивлены.
Чай пили уже более сдержано. Разговор не был таким непринужденным, а красавицы казались странно задумчивыми.
Воспоминания плавно перешли в сон, который…
— Ваш-бродь! Пора вставать! — негромко окликнул Юрия Макар.
«Эх-ма… Кажется, и не спал вовсе!».
После моциона Плещеев занялся тем же, чем и все остальные — обхаживанием коней. Поглядывая по сторонам, снова нахмурился:
«Сорок с лишним человек, а лошадей почти вдвое больше. Вьючные же еще почти у каждого! И такая орава… Как нас еще не заметили — бог весть! Или везение неимоверное, или же и впрямь прав проводник: и места здесь глухие, и народ с сопредельной территории подался в разбой на побережье. Но все равно… Вся эта затея придумана крайне неудачно, на живую нить и вообще все держится буквально — «на соплях»!».
Однако занятие по уходу за лошадьми было сродни чистке оружия — вполне себе медитативное, в процессе которого, подпоручик успокоился, положившись на авось. После этого народ разбрелся по интересам, но все же времени зря не терял: кто ремонтировал сбрую, кто точил оружие или же приводил в порядок одежду. Отдых на дневке — он только отдыхом называется: никто не валяется «дудкой кверху», не спит, не шатается праздно по лощине. К тому же, как заметил Плещеев, хорунжий, взяв на себя обязанности по выставлению постов, вполне исправно следил за их сменой, а также несением службы.