Корнет
Шрифт:
Прадед его, Плещеев Дмитрий Васильевич, уже проживал в Нижегородской губернии, куда его предки были испомещены со времен Ивана Грозного как служилые бояре. Родился прадед в год воцарения государыни Анны Иоанновны и, как водится в роду — служил. Дослужился он до звания полковника, был как бы не первым, ну или вторым-третьим, полковым командиром, не позднее — тех же нижегородских драгун.
«Х-м-м… может, это судьба такая — вернутся к службе в этом полку, которым командовал еще прадед?».
Дед Юрия, Василий Дмитриевич, уже служил в гвардии. Правда, в Новой гвардии. В синих, гатчинских, кирасирах. Дослужился до чина товарища полкового командира. Поучаствовал в русско-турецкой войне, «собрал в кучу» все наполеоновские войны. Даже в Заграничном походе Суворова участвовал. Ушел в отставку в 1815 году, после окончания Великой войны. Награжден дед был неплохо. В активе старого кирасира были Станислав и Анна вторых степеней, Владимир с мечами — третьей степени. И даже Георгий — тоже третьей степени. Но и ранен был аж шесть раз!
Про бабушку Екатерину, урожденную Абашидзе, речь уже шла.
Плещеев знал, что у отца был еще старший брат, погибший где-то в Пруссии. Сестра отца, вдовая и бездетная тетушка Юрия, в настоящее время проживала в Москве.
Непосредственно батюшка его, гродненский гусар, участвовал в Отечественной войне и в Заграничном освободительном походе. Вторые же степени того же Станислава и Анны, Георгий — четвертой степени. Последним его участием стало подавление польского восстания 1831 года. Вышел он в отставку и вернулся в имение после смерти деда, в 1833 году. Юрий к тому времени уже учился во Втором кадетском корпусе, в Санкт-Петербурге.
Таким образом, будущий корнет Плещеев и виделся-то с этим человеком, с отцом то есть, всего несколько раз, когда приезжал в отпуск во время учебы. Знали они друг друга откровенно плохо. Плещееву запомнился отец как шумный, веселый и хлебосольный хозяин. В имении их в гостях вечно пребывало немало народа: какие-то соседи, сослуживцы отца и прочие малознакомые подростку люди.
Мать Юрия, Анна Павловна, в девичестве — Рязанцева, умерла родами, когда Юрию было всего три года. Ее он не помнил совсем.
Новые его родственники, а именно: мачеха, заносчивая и красивая полячка Мария Иосифовна (по первому мужу — Томашевич, а в девичестве — Микульская) и ее дочь от первого брака, Плещеева-Томашевич Анна Игнатьевна, что была на два года старше Юрия, не понравились кадету сразу же. Были они высокомерны, малообщительны, а по отношению к нему… Да, впрочем, — к большинству людей! Настроены «очень не очень»! Больше общались между собой, как правило, на польском.
У Аньки, «пшечки», как прозывал он про себя сводную сестру, вроде бы была приятельница из дочерей соседского помещика. Но в то время он девицами еще не интересовался. Точнее, слабо интересовался! А уж тем более — когда к нему так демонстративно пренебрежительно относятся.
Веселость отца была, насколько понял корнет, чаще напускная. Отношения его со второй женой, похоже, не сложились.
«Чем уж думал отец, когда решил сочетаться браком со вдовой бунтовщика — бог весть! Приданное, что выделили родственники «молодой», было не таким уж богатым, насколько понимаю. Красива? Тут — да, без сомнения. Вдова была красива!».
В памяти тогда еще тринадцатилетнего кадета отложилось, насколько он был поражен красотой мачехи. Высока, стройна. Полячки вообще славятся своей внешностью…
«Так что думал тогда еще бравый гусар-подполковник… известным местом!».
Но ведь… Просчитался батюшка Юрия. Красавица была холодна и высокомерна. Под стать была и ее дочь. К красоте юной девушки прилагалось своенравие, вздорность характера и заносчивость. А потому к неурядицам семейной жизни нижегородского помещика добавилась изрядная доля позора, когда… В семьях дворян-помещиков порой случались такие казусы. Скандалы, проще! Да и в любых семьях бывают разные скелеты в шкафах.
Когда юный Плещеев уже служил в полку юнкером, у Плещеевых и вышел такой скандал: юная, семнадцатилетняя падчерица помещика — взбрыкнула и сбежала из дома с одним гвардейским поручиком.
«Х-м-м… что характерно — тоже поляком! На побывку к дальней родне тот «прибыли-с!», к соседу, проживающему неподалеку!».
Скандал? Еще какой! Тем более, что, несмотря на предпринимаемые меры, на все увещевания матери, строптивица домой так и не вернулась! Более того… Но здесь уж — Бог шельму метит!
На стыд и отца, и самого Юрия, Анна проживала в сожительстве с оным поручиком около двух лет. Но жениться на ней развратитель и не подумал. Там, похоже… Та еще сволочь был гвардеец-поручик!
«Как говорится, «поматросил, да и бросил!».
Злые языки, а как без них? Злые языки шипели по-змеиному, что поляк то ли проиграл паненку в карты, то ли пропил ее собутыльнику! Здесь Плещеев мог руководствоваться только сплетнями, которые иногда доходили до него и что изрядно портили репутацию всей семьи.
В сердцах Плещеев-старший демонстративно отказался от падчерицы, что не внесло успокоение в его отношения с женой. Но… Что есть, то есть.
Как нашептывали «доброжелатели» корнету, следующим содержателем его родственницы стал известный в гвардии полковник, граф Н.
«Надо сказать, этот «махатель» красивой полячки оказался человеком с большим пониманием чести: пользуясь своим положением, богатством рода, наличием «младших партнеров», выдал паненку замуж за одного старого барона, из остзейцев. Поэтому формально сводная сестра Плещеева обрела более или менее приличный статус, хотя и не вернула себе доброго имени.
«В имении отца вспоминать про дуру-Аньку считается дурным тоном и влечет за собой порчу отношений с батюшкой!».
Еще в памяти корнета, что касается «неназываемой», содержались смутные воспоминания о том, как, будучи в гостях у тетушки в Москве, он вроде бы встречал «сестрицу», и вышел некрасивый скандал, ибо был тогда юнкер весьма нетрезв.
«Так… ладно уж об этом! Ну дура вздорная, что уж тут поделать? Так… а что там у нас с имением?».
С имением выходило следующее: батюшка обладал таковым в тридцати верстах от уездного города Балахна, что в Нижегородской губернии. Имение сие состояло из села Плещеево, а также трех деревень поменьше и трех хуторов-выселок. Всего же в них проживало около трехсот крепостных душ «мужескаго пола». Всего же населения — около тысячи человек.
Много это или мало? На середину девятнадцатого века для помещиков — немало! Но и немного, если сравнивать с какими-нибудь Салтыковыми или Юсуповыми, которые обладали по ста тысяч душ крепостных. Даже — сравнивать смешно! Однако дохода имение приносило в год около пятнадцати тысяч, что — вполне себе сумма.