Чтение онлайн

Красные черточки, которые обозначали колодцы или подземные цистерны на листе этого атласа, были, конечно, более частыми в центре города. На окраинах города, как здесь, концентрация черточек была поменьше. Но, так как я не обращал внимания на то, где располагались знаки, которыми были отмечены входы в подземелье, теперь я могу только довериться интуиции.

Стараясь производить как можно меньше шума, я захожу на первый этаж дома. Ничего похожего на тот дворец, в котором живет Алессия. Слабые лучи, проникающие сквозь дверные щели, освещают самую обычную и простую мебель. Сильный запах плесени и соли.

Я вхожу в комнату, которая была, по всей видимости, гостиной. Назвать это библиотекой было бы слишком пафосно, хотя и книги здесь тоже есть. Но это не тома в кожаных переплетах и с миниатюрами, а примерно сотня книжек в мягких переплетах на полках шкафа из «Икеи», которые влажность превратила в нечто непригодное для чтения. Я вытаскиваю одну из них, или, вернее, пытаюсь вытащить, потому что книга склеилась с остальными. Отодрав ее силой, я смотрю на то, что вытащил. Это «Принц Каспиан» Клайва Стейпла Льюиса. [99] Я читал ее когда-то, еще в детстве, после того, как посмотрел фильм.

Она не произвела на меня особенного впечатления, и я мало что помню. Интересно, что ее автор был известен в мое время благодаря одной фразе, которую, возможно, он никогда не писал и не говорил: «Сегодняшняя боль — частица вчерашнего счастья». Это сказал Энтони Хопкинс, актер, который исполнял роль Льюиса, но саму фразу выдумали сценаристы.

Я пытаюсь открыть книгу, но все страницы слиплись.

Эта книга бесполезна, и я швыряю ее в угол, откуда поднимается облачко пыли, которая кружится в лучах солнца.

На минуту мне кажется, будто я вижу в этом пылевороте человеческое лицо, но это всего лишь иллюзия.

Пыль продолжает садиться.

И тут я понимаю.

На полу нет никаких следов, кроме моих.

В заброшенном доме обычно бывают отпечатки крысиных или птичьих лап.

Там бывает паутина по углам.

Этот же дом — абсолютно мертвый. Как и весь остальной город.

Никаких звуков, никаких суетливо семенящих лап в темноте, как в катакомбах святого Каллиста. Единственное животное, которое я здесь видел, — это кот, который неожиданно исчез в окне.

Этот город мертв.

Это царство иллюзий. Невозможно довериться своим чувствам.

И все зеркала разбиты, кусочки стекла раскрошены до единого.

Или это тоже иллюзия?

Зеркала разбиты, но единственный раз, когда мне удалось взглянуть на отражение его лица, я увидел ухмыляющийся череп.

Я спрашиваю себя, что бы я увидел, взглянув в зеркало на свое лицо.

Неухоженную бороду?

Глубоко запавшие глаза?

Я не ем уже несколько дней. Патриарх был прав. Это тоже чудо? А как насчет лихорадки и кашля, который выворачивает мне наружу легкие? Мы, живущие в пещерах, в постоянном холоде, так привыкли к болезням дыхательных путей, что не придаем им значении, до тех пор, пока они не убивают нас…

Но с тех пор, как я нахожусь здесь, я, безусловно, кашляю больше. Может быть, у меня температура? Это объяснило бы все — и видения, и этот бред наяву…

Температура…

Я думаю о том, что можно было бы остаться здесь навсегда.

Прислоняюсь к стене.

Это было бы неплохо.

И это самое легкое решение.

Я мог бы остаться здесь, наблюдая за тем, как жизнь вытекает из меня, как песок в песочных часах.

А потом? Что случится со мной после смерти?

Превращусь ли и я тоже в одного из признаков, наполняющих этот город? Увижу ли снова Алессию и остальных?

Что означает эта полужизнь…

Или полусмерть…

Как это сочетается с христианской идеей Рая?..

Или Ада?..

Я начинаю дремать, как будто погружаясь в на глубину моря. Постепенно теряя сознание, погружаясь в пустоту, я слышу, что пыль шепчет мое имя, легким, как шелест травы, голосом…

Я просыпаюсь от шума.

От шума шагов в соседней комнате.

Я не знаю сколько времени прошло.

Час? День?

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Хочу спать.

Спать…

Ощущение свежего дыхания на щеке.

Я не открываю глаза.

Как приятно чувствовать ее дыхание на шее. Я не хочу открывать глаза. Не хочу видеть.

Маленькие пальчики касаются моей шеи, моей бороды.

Я задерживаю дыхание.

— Открой глаза, — шепчет Алессия.

— Нет.

— Открой глаза, Джон.

— Если я открою их, ты исчезнешь. Так уже было.

— Я клянусь, что не исчезну, если ты откроешь. Открой глаза, Джон.

— Нет.

— Ты должен уходить. Сейчас же. Они придут за тобой.

— Мне и тут хорошо.

— Открой глаза.

Подчиняюсь.

Глаза самой Алессии блестят от слез.

— Ты не должен здесь оставаться, Джон.

— Я устал.

— Посмотри на эту карту.

— Я…

— Посмотри же!

Перед моими глазами появляется карта, которую я помню, с колодцами и подземными цистернами Венеции.

— Посмотри же на нее, ты должен!

Я делаю над собой усилие, но от этих голубых и красных точек у меня снова начинается тошнота.

— Ты не должен здесь оставаться. Поднимайся! У нас нет времени!

— Я не могу встать.

— А я не могу тебе помочь, Джон. Ты должен это сделать сам.

Я смотрю на нее. Она кажется такой реальной. Что произойдет, если я протяну руку, чтобы дотронуться до ее лица?

— Поднимайся, Джон!

Не знаю, откуда у меня берутся силы, чтобы встать, но медленно, с трудом, сантиметр за сантиметром, я поднимаюсь, чувствуя себя чудовищем Франкенштейна в одном из старых фильмов. Неуклюжий, вялый, я двигаюсь с трудом, как зомби.

— Иди за мной, Джон.

Я следую за ней по темному коридору, но не спотыкаюсь и не шатаюсь. Каким-то образом я иду, как будто меня ведет свет.

Алессия открывает дверь наружу. Она выходит на маленькую площадь, кампьелло. [100]

Порыв серого дневного света, вместе с сильным ветром, отбрасывает меня назад.

— Пойдем, Джон!

Я иду на звук голоса Алессии, которая еле видна в густой метели. С лица у меня спадает шарф, развиваясь позади, как красный флаг.