Чтение онлайн

Стремясь всячески хранить святость брачных уз, король не оставлял незамеченным ни одного отступления от христианской морали. Он даже пытался из-за амурных эскапад лишить одного принадлежащего к древнему роду пэра традиционного права — во время открытия парламента нести перед королем специальную шапку. «Поскольку Е.В. сам сидит на троне по праву наследования, — заметил на это один из придворных, — он должен следить за тем, чтобы не нарушать прав других». Король также сожалел об отзыве из Лондона весьма уважаемого иностранного посла: «Его вышвырнули отсюда из-за какой-то грязной интриги. Теперь мне хотят прислать человека, у которого три живых жены, но мы ему откажем. Мне не нужен человек с тремя женами». И он ему отказал.

Несмотря на высокую нравственность и безукоризненный образ жизни короля и королевы, находились в их окружении и такие, кто видел возможности для их дальнейшего самосовершенствования. К их числу относилась одна придворная дама, которая как-то вручила королеве некий религиозный трактат. Он был возвращен с величественными словами: «Вы недостаточно стары и недостаточно безупречны, чтобы давать мне подобные вещи». Супруга короля Георга Мария была не только христианкой, но и королевой.

Если бы какой-то смелый прорицатель сказал королю, что тот однажды будет руководить сменой правительства, сидя в китайском халате, монарх едва ли поверил этому. Однако сразу после всеобщих выборов 1929 г. вновь открывшаяся рана заставила его принимать в своей спальне и Болдуина, и Макдональда. Это действительно было настоящей революцией — как и мгновенный переход власти от консерваторов к лейбористам. После всеобщих выборов 1923 г. король еще просил потерпевшего поражение премьер-министра отложить свою отставку до начала заседаний нового парламента. Достаточно спорная уже в 1923 г., в 1929-м эта узкая конституционная доктрина уже устарела. Лейбористы теперь имели 287 мест, консерваторы — 261, либералы — 59, что давало первым эффективное, хотя и не абсолютное большинство. Ничто не говорило в пользу того, чтобы сохранять старое правительство до тех пор, пока оно не потерпит формальное поражение в Вестминстере. Вот что на сей счет писал Стамфордхэм: «Следует признать, что демократия больше не является просто ходячим лозунгом; при огромном увеличении числа избирателей из-за получения женщинами избирательных прав это уже действительно становится — хорошо или плохо — политическим мнением государства».

Болдуин с этим соглашался. Если бы продолжал упорствовать, говорил он Стамфордхэму, страна сказала бы: «Вот человек, который цепляется за должность. Он не может признать свое поражение и пытается помешать лейбористам воспользоваться своей победой». Итак, он сразу же ушел в отставку, и король послал за Макдональдом.

На состоявшейся 5 июня аудиенции он подшучивал над тем, что его новый премьер-министр должен возглавить рабочее [156] правительство, и пытался прикинуть, сколько министров кабинета действительно способно выполнять физическую работу. За этой добродушной насмешкой скрывались, однако, внимание и забота. Даже после поражения первого лейбористского правительства король продолжал следить за судьбой Макдональда с дружеским интересом. В 1928 г. он был расстроен, услышав о финансовых трудностях бывшего премьер-министра и его попытках с помощью журналистской деятельности пополнить скудное жалованье парламентария, составлявшее 400 фунтов в год. В связи с этим король написал Болдуину, занимавшему тогда дом № 10 по Даунинг-стрит, и предложил как следует обеспечивать и нынешнего, и отставного премьер-министров. Король считал, что следует вдвое увеличить составлявшее 5 тыс. фунтов в год жалованье премьера, освободить его от налогов, а также по истечении трех лет нахождения на этом посту (не обязательно непрерывно) выплачивать ему пенсию в том же размере. Однако лишь в 1937 г., в последние месяцы пребывания на посту премьера, Болдуин смог повысить жалованье своим преемникам; и король, и Макдональд к тому времени уже лежали в могиле.

Лейбористский кабинет 1929 г. включал в себя несколько знакомых лиц и не вызывал особых опасений. Хотя король предлагал назначить министром иностранных дел Томаса, этот пост в конечном счете достался Гендерсону, а Томас стал лордом — хранителем малой государственной печати; на него также была возложена обязанность бороться с безработицей. Сноуден снова занял должность канцлера Казначейства. Клайне опять возглавил министерство внутренних дел, Вебб, ставший лордом Пассфилдом, — министерство по делам доминионов. Министром по делам Индии стал Энтони Веджвуд Бенн, отличавшийся как переменчивым настроением, так и способностью располагать к себе людей, — за два года до этого он дезертировал из либеральной партии. Новый лорд-канцлер также был из числа новообращенных. Вместо умершего в 1928 г. Холдена премьер-министр назначил лордом — главным судьей Сэнки, автора составленного десять лет назад доклада, в котором содержалось предложение национализировать угольную промышленность; больше знакомый с внутриполитическими вопросами, нежели с проблемами внешней политики, он прославился тем, что приносил на заседания кабинета маленький атлас.

К 8 июня король уже смог надеть фрак, хотя и не стал выезжать из Виндзора в Лондон. Поэтому для принесения присяги новым министрам пришлось приехать к нему на поезде. На станции их уже ждал ряд открытых экипажей из королевских конюшен. Однако на всех мест не хватило, так что в конце процессии пришлось пристроить одноместный экипаж, в котором в гордом одиночестве сидел вытянувшийся в струнку канцлер герцогства Ланкастерского сэр Освальд Мосли. По прибытии в замок Макдональд был замечен прячущим недокуренную сигару в стоявший у входа цветочный горшок. Во время церемонии король нарушил традиционное молчание, сказав министру труда мисс Маргарет Бондфильд, что рад принимать первую женщину — члена Тайного совета. «Его улыбка при этом, — отметила она, — была сердечной и искренней». Перед возвращением в Лондон министрам предложили легкий завтрак. Садясь в поезд, канцлер Казначейства заметил начальнику станции, что весьма признателен местным жителям столь радостно встречающим его в вотчине короля. Начальник станции на это ответил, что приветственные крики издают вовсе не жители Виндзора, а экскурсанты из центральных графств. Страдания Сноудена только начинались.

Как и в 1924 г., лейбористы добивались за границей гораздо больших успехов, чем у себя дома. Макдональд, по-прежнему в основном определявший внешнюю политику, стал первым британским премьер-министром, посетившим в Вашингтоне президента Соединенных Штатов, — жест примирения, который привел к заключению соглашения о военно-морском паритете. Сноуден также хорошо зарекомендовал себя, добившись определенных сдвигов в выплате Германией репараций. Как всегда, король оказался щедр на ободрение и похвалу; нарастающее беспокойство вызывали у него лишь усилия Гендерсона по улучшению отношений Британии с Советской Россией — этот процесс был еще в 1924 г. начат Макдональдом, но в 1927-м прерван по инициативе Остина Чемберлена.

Проштудировав ежегодные секретные отчеты Скотленд-Ярда о коммунистическом влиянии в Британии, король обвинил свое правительство в бездействии. Однажды он обратился к Бальфуру, являвшемуся тогда почетным ректором Кембриджского университета, с вопросом: почему Морису Доббу, известному марксисту-экономисту, упоминаемому в отчетах разведки, позволяют свободно заниматься коммунистической пропагандой среди студентов? Проведенное Бальфуром расследование, однако, показало, что общение Добба со студентами носит исключительно академический характер. Король прилагал все усилия, чтобы исключить тот ошибочный идеализм, с которым лейбористы относились к советской системе. Так, он напоминал министру иностранных дел, благочестивому нонконформисту, о распространяемой из Москвы антихристианской пропаганде, но это так и не произвело на того должного впечатления. «Гендерсон чертовски упрям и очень тщеславен», — заметил король Менсдорфу.

Осенью 1929 г. он вступил в острый конфликт с правительством, которое намеревалось полностью восстановить дипломатические отношения с Россией. В таком случае королю бы пришлось принимать у себя и пожимать руки полномочному послу этой страны, власти которой так и не раскаялись в жестоком убийстве царя и его семьи. В 1924 г. он был избавлен от этой неприятной обязанности, поскольку от главы государства не требовалось принимать Раковского, имевшего более низкий дипломатический ранг поверенного в делах. Пять лет спустя король просил и Макдональда, и Гендерсона сохранить дипломатические представительства в Британии и России на прежнем скромном уровне. Оба министра выразили ему сочувствие по случаю такой «действительно болезненной ситуации», но отказались удовлетворить его просьбу. Тогда король прибегнул к обману. Когда новый русский посол Г. Сокольников 29 декабря 1929 г. приехал вручать верительные грамоты, король сказался больным и попросил занять его место принца Уэльского. Тем не менее он все же не мог до бесконечности удерживать Сокольникова на расстоянии; 27 марта 1930 г., после утреннего приема, король обменялся с ним рукопожатием, а через несколько недель королева приняла в Букингемском дворце посла и его жену. Однако и эти редкие знаки внимания все равно доставляли королю мучения. В 1933 г., после состоявшегося в Виндзоре приема на открытом воздухе, король яростно накинулся на премьер-министра, хитростью заставившего его пожать руку М. Литвинову, народному комиссару иностранных дел СССР.

И во внутренней политике правительству приходилось соблюдать осторожность. Любое проявление излишнего радикализма — и объединившиеся с консерваторами 59 депутатов-либералов устроят обструкцию правительству, с его 287 голосами, или даже низвергнут. В частности, из-за такого вынужденного альянса пришлось пожертвовать поправками к Закону о производственных конфликтах 1927 г., объявлявшему незаконным любое повторение всеобщей забастовки и накладывавшему на профсоюзное движение прочие ограничения. Для короля «мирное пикетирование» давно уже стало своего рода средоточием зла, однако он признавал, что «лейбористское правительство делает и еще сделает много хорошего и полезного». И все же выполнение программы лейбористского правительства, а в конечном счете и само его существование поставили под угрозу не парламентская оппозиция и не королевская немилость, а оказавшаяся вне контроля финансово-экономическая катастрофа.

Одной из первых жертв международного кризиса стал «Кредит анштальт», крупнейший австрийский банк. Его крах вызвал следующее предупреждение, сформулированное личным секретарем короля в письме от 11 июля 1931 г.:

Этот мрачный прогноз застал короля в тот момент, когда он и без того находился в скверном настроении из-за ухудшившегося состояния здоровья и многочисленных личных утрат. С начала года он уже успел оплакать старшую сестру-цесаревну, давнего друга и конюшего Чарлза Каста, самоотверженного личного секретаря лорда Стамфордхэма и свою маленькую собачку Снипа. Дальтону, упадок сил у которого король отмечал еще в июне, оставалось жить всего месяц. Король также скорбел об отправившихся в изгнание кузенах, короле и королеве Испании, — это семейное несчастье звучало погребальным звоном по самому институту монархии.