Чтение онлайн

Это произошло всего через несколько месяцев после того, как король тщетно упрекал своего старшего сына за то, что тот высказывает на публике достаточно спорные мнения. Так, выступая на собрании членов Британского легиона — организации, состоящей из бывших военных, — принц с одобрением отнесся к визиту ее делегации в Германию. Это, указал король, противоречит политике Форин оффис, одновременно он предупредил сына о недопустимости политических заявлений без предварительного согласования с правительством. К отцовскому упреку принц отнесся весьма отрицательно. Через несколько дней на скачках в Аскоте он заявил германскому послу, что, «как никогда, убежден» в своем праве высказывать собственное мнение. Он отказывался понимать, что дело заключается не в том, иметь или не иметь политические убеждения, а в том, чтобы публично сообщать об этом. Всего через два дня принц вновь преступил границы дозволенного, публично подвергнув критике пацифистски настроенный совет графства Лондон, запретивший кадетам маршировать даже с деревянными ружьями.

Столь неблагоразумное поведение человека, уже вступившего в средний возраст, не могло не беспокоить короля. Однако частная жизнь сына огорчала его еще больше. С начала 1934 г. принц Уэльский был влюблен в дважды разведенную женщину, оба бывших мужа которой пребывали в добром здравии. Известие о сердечной привязанности его сына к Уоллис Симпсон повергло короля в отчаяние. Он считал ее плохим другом, дискредитировавшей себя хозяйкой дома, а уж о том, чтобы она стала королевой Англии, с его точки зрения, не могло быть и речи. Встречались они лишь однажды — на приеме в Букингемском дворце, состоявшемся за несколько дней до свадьбы герцога Кентского. Впоследствии миссис Симпсон так описала прием, оказанный ей королем и королевой:

А вот у короля будущая герцогиня Виндзорская отнюдь не оставила столь сладостных воспоминаний. Он со злостью говорил Менсдорфу, что ее провели во дворец тайком, против его воли и не поставив его об этом в известность. «Эта женщина — и в моем собственном доме!» — гневно восклицал он. По крайней мере, продолжал король, миссис Дадли Уорд имела более приличное происхождение и занимала определенное положение в обществе. Что же касается самого принца Уэльского, то «среди его друзей нет ни одного джентльмена. Он не бывает в приличном обществе. А ведь ему сорок один год!» Когда же Менсдорф возразил, напомнив, что у принца есть немало несомненных достоинств, король ответил: «Да, конечно. То-то и обидно. Если бы он был дурак, мы бы не волновались. А я так редко его вижу и не знаю, чем он занимается».

В последние месяцы жизни короля отец и сын, которых разделял не только возраст, старались не обсуждать эти щекотливые темы. Дискуссия в любом случае ничего бы не дала, поскольку они говорили на разных языках. Принц (как он сам это формулировал) «мечтал привнести в свою жизнь то, чего мне так долго не хватало, без чего моя служба государству казалась пустой». Со своей стороны, король считал, что его сын готов нарушить свой священный долг, выраженный словами, которые Шекспир вложил в уста Лаэрта:

В 1929 г., в период выздоровления, король не раз говорил близким, что его старший сын никогда не унаследует трон, — странное предположение, которое в то время приписывали его удрученному состоянию. Шесть лет спустя он говорил о своих опасениях более свободно. Одна придворная дама слышала, как он заявлял: «Я молю Бога, чтобы мой старший сын никогда не женился и не завел бы детей, чтобы ничто не стояло между троном и Берти с Лилибет». Болдуин запомнил его слова: «После того как я умру, этот парень за двенадцать месяцев сам себя погубит». Такие вот мрачные пророчества произносил перед уходом из жизни старый король.

Сразу после свадьбы герцога и герцогини Кентских король писал Макдональду: «Энтузиазм тех тысяч людей, которые выражали свою любовь и признательность нам и нашим детям, меня бесконечно тронул; прямо комок в горле». На двадцать пятом году царствования он вдруг с удивлением обнаружил, что стал отцом нации.

Король никогда сознательно не искал популярности, тем более с помощью прессы. Он никогда не улыбался в камеру и не делал предназначенных для репортеров любезных уступок. Когда в 1926 г. работники типографии «Дейли мейл» отказались печатать номер с редакционной статьей, выражавшей враждебное отношение ко всеобщей забастовке, личный секретарь премьер-министра поднял с постели Уиграма. «Не пугайтесь утром, — предупредил он, — когда не увидите „Дейли мейл“. Передайте Его Величеству, чтобы не волновался». На что Уиграм ответил: «А мы не получаем „Дейли мейл“ или „Дейли экспресс“». Королева, однако, сообщила королю о случившемся, и Стамфодхэм купил «Манчестер гардиан». «Очень солидное издание, — писал он, — хотя, конечно, чрезвычайно либеральное». Но лишь с газетой «Таймс» как он, так и Уиграм поддерживали конфиденциальные отношения. Они заранее снабжали эту газету текстами предстоящих выступлений короля и с ее помощью доводили до общества его точку зрения.

Прямая линия, установленная между дворцом и Принтинг-Хаус-сквер, сыграла свою роль во время конституционного кризиса, но даже самая верноподданническая из передовых статей едва ли трогала сердца британских граждан. Стамфордхэм с Уиграмом, однако, постепенно обнаружили огромный, еще не раскрытый потенциал нового средства массовой информации — радио. Что касается короля, то в этой области он оказался настоящим виртуозом.

Еще в октябре 1923 г. Джон Рейт, генеральный директор вновь созданной Би-би-си, впервые пригласил короля выступить перед своим народом с рождественским или новогодним обращением. На что получил обескураживающий ответ. Через несколько месяцев Би-би-си презентовала королю радиоприемник. В апреле 1924 г. его голос впервые прозвучал в эфире, когда король открывал в Уэмбли Британскую имперскую выставку. Передача вызвала широкий интерес и привлекла внимание 10-миллионной аудитории. Пренебрегаемая королем «Дейли мейл» сообщала об огромных толпах, слушавших эту передачу в Манчестере, Лидсе и Глазго; правительственная комиссия в Кембридже прервала свою работу, чтобы ее послушать; то же самое сделал мировой суд в Гейтсхеде. В течение следующих восьми лет Би-би-си продолжала транслировать речи короля, произносимые во время официальных церемоний, но даже Стамфордхэму не удавалось уговорить его приблизиться к микрофону для неформальной беседы. И лишь в 1932 г., через год после смерти Стамфордхэма, Рейт, Уиграм и Макдональд сумели, наконец, убедить все еще сопротивлявшегося короля.

«В 15 ч. 35 мин., — записал Георг V на Рождество в дневнике, — я передал из комнаты Фрэнсиса короткое, состоящее из 251 слова, сообщение для всей империи». На самом деле мир услышал его в 15 ч. 05 мин., поскольку король находился в Сандрингеме, где еще со времен его отца все часы были переведены на полчаса вперед, чтобы продлить световой день. Говорил он из небольшой, располагавшейся под лестницей комнаты, где некогда был кабинет Кноллиса. Легенда гласит, что король пользовался золотым микрофоном. Но это не так, микрофон был стандартным, в корпусе из австралийского ореха. Чтобы не было слышно шуршания бумаги (у короля, как известно, от волнения дрожали руки), стол накрыли толстой скатертью. Безыскусный текст был написан Киплингом, в нем чувствовалась рука настоящего мастера:

Выступление короля было под стать теме. «Мы услышали странный, хриплый голос, — писал Э. К. Бенсон, — словно огрубевший от непогоды». Его выразительный тон и выговор сельского джентльмена эдвардианской эпохи вызвали во всем мире бурное одобрение. После первого выступления передачи из Сандрингема сразу же стали традиционными.

Хоть и воодушевленный оказанным ему приемом, король не проявлял особого желания повторять свой триумф. Это просто мучение, отравляющее ему Рождество, жаловался он. Некоторые из его придворных (но не Уиграм) также полагали, что ежегодные передачи перестанут воздействовать на публику, когда утратят элемент новизны. Политики, однако, считали по-другому. «Как это было бы интересно, — говорил королю Макдональд, — если бы у нас оказались записи выступления королевы Елизаветы». Однако на короля это не произвело впечатления. «К черту королеву Елизавету!» — ответствовал он. Но когда Дж. Г. Томас показал ему пачки писем, пришедших от благодарных слушателей со всей Европы, король согласился продолжить выступления по радио. Правда, передачи 1933, 1934 и 1935 гг. так и не достигли тех вершин, что были достигнуты в 1932 г.; возможно, причина заключалась в замене Киплинга как главного составителя текстов на архиепископа Ланга — магия слова сменилась обычным красноречием. И тем не менее все, кто год за годом собирались у приемников в ожидании рождественского послания короля, жаждали услышать голос друга.

Решение праздновать серебряный юбилей Георга V исходило не от короля, а от его министров. Кроме искреннего уважения и привязанности оно было вызвано и политическим оппортунизмом. Проявление патриотических чувств должно было укрепить поддержку правительства на предстоящих всеобщих выборах и одновременно послужить предупреждением диктаторам — чтобы те не вздумали провоцировать столь гордый и единый народ. Хотя короля и вдохновлял тот теплый прием, который теперь встречало каждое его появление на публике, он по-прежнему стремился избежать суеты и лишних расходов. Со смешанным чувством благодарности и неприятного предчувствия он писал Менсдорфу: