Чтение онлайн

Во время поездки принц всецело полагался на сэра Уолтера Лоренса, временно назначенного главой его свиты. Один из самых способных чиновников индийской гражданской администрации, он только что вышел на пенсию, пять лет проработав личным секретарем лорда Керзона; следует ли говорить, что он обладал широчайшими познаниями об индийском субконтиненте. Принц и Лоренс относились друг к другу с уважением, хотя иногда между ними и возникали разногласия. Принцу не нравилось так называемое керзоновское красноречие, которым отличались написанные для него Лоренсом речи. «Чересчур высокопарно, — жаловался он, — каждый поймет, что это не мои слова». Не нравилась ему и опека приставленных к нему для охраны детективов. Лоренс также поставил условие: принц должен нарушить традицию и не принимать подарков от индийских принцев, иначе они станут состязаться друг с другом в экстравагантности.

Заметки об Индии, которые подготовил для короля принц Уэльский, носят на себе отпечаток его личности, характеризуемой наблюдательностью, добродушием и осторожностью. Что особенно поражает читателя спустя почти восемьдесят лет после того, как они были написаны, так это полное отсутствие предрассудков в отношении «цветных», которыми во времена правления Эдуарда были пронизаны буквально все слои британского общества. Хорошо известна история о том, как сэр Чарлз Каст, сопровождавший принца на охоте в Англии, сделал замечание одной женщине, проявившей недопустимую фамильярность по отношению к его хозяину: «Я вырос на ступенях трона и могу сказать вам, что все люди делятся на три категории: черных, белых и королевских особ». Сам же принц не делал различий между британскими подданными разного цвета кожи. Эту семейную традицию всегда подчеркивала королева Виктория и даже наняла в качестве личного секретаря индийца по имени Мунши Абдул Карим. На восьмидесятом году жизни она писала премьер-министру лорду Солсбери:

Король Эдуард VII, путешествуя по Индии как принц Уэльский, также писал: «Если у какого-то человека черное лицо и другая религия, то это еще не причина для того, чтобы обращаться с ним как с животным». Взойдя на трон, он жаловался на «позорную привычку находящихся на королевской службе чиновников называть „ниггерами“ обитателей Индии, многие из которых принадлежат к великим народам».

Его сын в 1906 г. отмечал, что, хотя случаи дурного обращения стали редки, пренебрежительное отношение ранит людей едва ли меньше: «Не могу не поразиться тому, как все приветствия со стороны туземцев игнорируются теми персонами, которым они предназначаются. Очевидно, мы слишком склонны рассматривать их как завоеванную и повергнутую в прах нацию, причем туземцы, которые становятся все более и более образованными, это прекрасно понимают. Не могу не заметить, что в целом европейцы относятся к туземцам по меньшей мере без всякого сочувствия. Это не похоже даже на отношения людей высокого и низкого происхождения у нас дома».

Он был потрясен, узнав, что ни один индиец, каково бы ни было его происхождение или образование, не может стать членом клуба, в котором состоят европейцы; его нисколько не убедило объяснение сэра Уолтера Лоренса, будто бы клубы стали слишком переполнены, а британцам после долгого рабочего дня, проведенного среди индийцев, хочется спокойно пообщаться в своем кругу. К туземным князьям, продолжал он, «следует относиться с большим тактом и симпатией, рассматривая их скорее как равных. С ними нельзя обращаться как со школьниками, а правительству следует даже консультироваться с ними по вопросам, которые затрагивают все их княжества и каждое в отдельности». Он даже высказал предположение, что сам термин «туземные княжества», возможно, является устаревшим и оскорбительным.

С характерным для него вниманием к деталям принц Уэльский также отметил несколько удивительных аномалий. Почему день рождения короля-императора отмечается в Индии 23 июня, в самую жару, а не в его настоящий день рождения, то есть 9 ноября? Почему государственным служащим не разрешают носить белую форму? Почему губернаторов Бомбея и Мадраса во время официальных церемоний не приветствуют государственным гимном? Почему британские офицеры, служащие в туземных частях, не носят ту же самую форму, что и офицеры-туземцы?

Примечательной особенностью высказываемых здесь принцем взглядов является то, что он не просто желает, чтобы с индийскими подданными его отца обращались справедливо и уважительно — в 1906 г. подобные настроения были уже широко распространены, — а не находит неизбежной постоянную британскую опеку над Индией. Через год после поездки по Индии он пишет лорду Эшеру:

Признавая возможность — если не сказать больше — того, что народу Индии следует помочь самому определить свою политическую судьбу, малообразованный наследник трона проявил большую дальновидность, нежели самый высокоинтеллектуальный из вице-королей лорд Керзон. Во время семилетнего пребывания в Индии тот неустанно трудился ради того, чтобы обеспечить процветание ее 300-миллионного населения, сохранить национальные обычаи и памятники культуры, внедрить высокие моральные нормы в деятельность администрации всех уровней. Китченер со своим штабом сумели произвести впечатление на принца рассказами о враждебности Керзона к армии. Однако они ничего не сказали гостю о причине подобной враждебности, которая проявлялась в строгости, с которой вице-король наказывал рядовых солдат за бессмысленную жестокость по отношению к местному населению. К тому же подобные действия совершались при явном попустительстве их начальников. «Я не собираюсь покрывать эти безобразия, — писал Керзон королю, — и не разделяю убеждений, будто бы белый человек может безнаказанно забить до смерти черного только потому, что тот всего лишь „проклятый ниггер“». Такая позиция, конечно, была прекрасной, но явно недостаточной. Керзон совершенно не доверял индийцам. Когда один друг — правительственный чиновник — в письме из Англии спрашивал его, почему он не готовит индийцев на высшие правительственные посты, Керзон отвечал так: «Мы не можем назначать индийцев на высокие посты. Они лживы и склонны к коррупции. Таким образом, мы должны и дальше ими править, и сможем успешно это делать только в том случае, если будем дружелюбны и добродетельны. Наверно, я говорю сейчас как школьный учитель, но те миллионы, которыми мне приходится управлять, — даже не школьники».

В отличие от него принц считал определенную степень самоуправления единственной альтернативой все более громоздкой и оторванной от жизни британской администрации. Ни то, ни другое ему не нравилось, но, будучи человеком практичного ума, он по крайней мере считал возможным существование обоих вариантов. Вместе с Керзоном принц, однако, сетовал на то, что благие намерения его страны вызывают только ненависть со стороны партии Индийский национальный конгресс. «Она просто превращается в силу зла, — говорил он королю. — Любое действие правительства члены этой партии ложно интерпретируют, выставляя нас перед невежественными массами чудовищами и тиранами». Встретившись во время поездки с одним из лидеров партии Индийский национальный конгресс господином Гопалом Гокхале, принц спросил: «Станет ли счастливее народ Индии, если вы будете управлять страной?» Гокхале ответил: «Нет, сэр, я бы не сказал, что люди станут счастливее, но у них будет больше уважения к себе». «Возможно, это верно, — сказал принц, — но я не представляю себе, как индийцы могут по-настоящему себя уважать, если они так обращаются со своими женщинами». «Да, — согласился Гокхале, — это великий позор». Позднее он укорял сэра Уолтера Лоренса за то, что тот вложил эту фразу в уста принца, но Лоренс все отрицал.

Сомневаясь в чистоте помыслов лидеров национального движения, принц Уэльский считал, что все потребности Индии вполне можно удовлетворить с помощью простого патернализма. Как наследник трона, он разделял беспокойство своего отца по поводу затеянных правительством либералов конституционных реформ. Как король-император, он с беспокойством, а иногда и с гневом следил за мучительным продвижением Индии по пути независимости. Однако он не был твердолобым фанатиком; скорее, он полагал, что его роль заключается не в прямом участии в политических конфликтах, а в том, чтобы вносить согласие и способствовать развитию нового, еще как следует не сформулированного. По возвращении в Лондон в своей речи, на подготовку которой потребовалось несколько недель, а на заучивание — еще несколько дней, принц призывал «к большему взаимопониманию и более тесному единению сердец между метрополией и ее Индийской империей».

За время этой зимней поездки принцесса Мэй успела полюбить Индию и сохранила эту привязанность на всю жизнь. Перед отъездом из Англии она прочла несколько серьезных работ по истории и религии субконтинента. «Об этой стране она знает больше, — писал в дневнике Данлоп Смит, — чем многие известные мне леди, прожившие в Индии много лет». И она, и ее муж были тронуты, увидев развевающийся над крепостью Джамруд «Юнион Джек», их также потрясло великолепие средневековой процессии, приветствовавшей их в Бенаресе. Однако любопытство и воображение принцессы открывали ей горизонты, которые для принца так и остались скрытыми. «Мы поднялись на мостик, — писала она, когда „Прославленный“ начал долгое путешествие домой, — и смотрели, как постепенно исчезает из виду наша милая, прекрасная Индия». Эти романтические воспоминания навсегда остались в ее душе. Почти полвека спустя, за день до смерти, ей читали вслух книгу об Индии.