Король Георг V
Шрифт:
«Король считает, что возможные последствия смерти Максуини будут более серьезными и более отдаленными, чем если бы он был освобожден из тюрьмы и помещен в частный дом, где мог бы находиться вместе со своей женой, но под строгим наблюдением, — так, чтобы не имел возможность бежать и вернуться назад в Ирландию».
За глаза поносимый Ллойд Джорджем за нерешительность, король вынужден был выслушивать от Понсонби упреки в бессердечии. «У нас с королем был горячий спор по поводу Ирландии, который закончился криком, — говорил жене этот непочтительный слуга короля. — Я поддерживал Асквита, Грея и Роберта Сесила, а он П.М.».
В 1920 г. Ллойд Джордж выступил с новой инициативой. Билль об ирландском правительстве учреждал два ирландских парламента: один — в Дублине, другой — в Белфасте. Отвергнутая Югом, эта мера получила одобрение лидеров протестантского Севера, которые пригласили короля открыть в июне 1921 г. их новый парламент. Короля предупреждали, что его присутствие в Белфасте вызовет недовольство Дублина и что он подвергает свою жизнь опасности. Король, однако, отверг эти предупреждения — он превратит протокольное мероприятие в миссию мира. Говорят, что тем самым король бросил вызов своим неуступчивым министрам. На самом деле это не так. Речь, которую он произнес на открытии нового североирландского парламента, как и все те, что он произносил каждый год в Вестминстере, была подготовлена на Даунинг-стрит и одобрена кабинетом. Единственное отступление от традиции заключалось в том, что он убедил правительство преподнести эту речь как его личный призыв к примирению в Ирландии. Генерал Сматс в то время находился в Лондоне, прибыв туда на имперскую конференцию. Возможно, он и вправду внушил королю этот фантастический план и даже написал первый вариант его речи, однако текст, который король произнес, был творением одного из личных секретарей премьер-министра — сэра Эдварда Григга, позднее ставшего лордом Алтринчемом. В прошлом журналист, работавший в газете «Таймс», а во время войны получивший от сослуживцев по гренадерскому полку любовное прозвище Писака, он проявил на сей раз исключительные способности.
22 июня 1921 г. король, рядом с которым стояла королева, произнес следующие замечательные слова:
«Взоры всей империи, той империи, в которой, несмотря на давние раздоры, объединились многие нации и расы и в пределах которой еще до конца жизни самых молодых из здесь присутствующих появятся новые нации, сегодня прикованы к Ирландии. Эта мысль придает мне смелости преодолеть ту скорбь и то беспокойство, которые в последнее время неизменно сопровождают мои раздумья об ирландских делах. От всего сердца я молю Бога, чтобы мой сегодняшний приезд в Ирландию стал первым шагом на пути к прекращению вражды между населяющими ее людьми, к какой бы расе или религии они ни принадлежали.
В надежде на это я обращаюсь ко всем ирландцам с призывом остановиться, в знак терпимости и примирения протянуть друг другу руки, простить и забыть, объединиться ради того, чтобы на их любимой родине воцарились мир, согласие и добрая воля.
Я также искренне желаю, чтобы и в Южной Ирландии также, и по возможности, скоро, произошло нечто подобное тому, что сейчас происходит в этом зале, чтобы представился похожий случай и была бы проведена подобная нынешней церемония. Для этого парламент Соединенного Королевства в полной мере предоставил все необходимые полномочия; этому прокладывает путь парламент Ольстера.
Будущее находится в руках моего ирландского народа. И пусть это историческое собрание явится прелюдией того дня, когда весь ирландский народ, на Севере и на Юге, под властью одного парламента или двух — пусть решат сами эти парламенты — будет работать ради общей любви к Ирландии, на прочной основе взаимного уважения».
«Думаю, мою речь высоко оценили, — писал король. — Никогда еще не слышал таких оваций». Премьер-министр встретил его на вокзале «Юстон» и был необычно щедр на поздравления. Это, однако, не смягчило недовольство короля, который через несколько дней направил к нему Стамфордхэма с предупреждением и упреками. Личный секретарь короля настаивал, чтобы Ллойд Джордж немедленно воспользовался установившейся в Ирландии относительно благоприятной атмосферой. Все это очень непрочно, продолжал он, «особенно когда имеешь дело с таким находчивым, непостоянным и сентиментальным народом». Ллойд Джордж с этим согласился, заверив его, что кабинет собирается пригласить де Валера и премьер-министра Северной Ирландии сэра Джеймса Крейга на встречу в Лондоне. Стамфордхэм выразил сожаление по поводу угрожающего тона посвященной Ирландии речи Биркенхеда в палате лордов, произнесенной буквально накануне белфастской церемонии, а также ненужного заявления Черчилля в палате общин, касающегося военной области. Ллойд Джордж на это ответил, что позиция лорд-канцлера только укрепит представление о том, что речь короля является исключительно акцией Его Величества, предпринятой независимо от правительства, и таким образом повысит его авторитет в обществе — довольно ловкий ход; с помощью лести премьер-министр скрыл то, что было нарушением конституции.
После длительных проволочек де Валера принял приглашение Ллойд Джорджа принять участие в переговорах в Лондоне, и 10 июля между британскими силами в Ирландии и Ирландской республиканской армией было официально подписано соглашение о перемирии. Условия предложенного де Валера окончательного урегулирования были куда более благоприятны, чем те, что предлагались совсем недавно, — вплоть до статуса доминиона, при соблюдении, однако, прав правительства Северной Ирландии. 21 июля де Валера все это отверг, тем не менее оставив в силе соглашение о перемирии и не отказываясь от дальнейших дискуссий.
В течение нескольких недель, пока шли переговоры между Лондоном, Дублином и Белфастом, премьер-министр подробно информировал короля об их ходе, получая взамен его полную поддержку. Затем вдруг разразился скандал. В конце июля британская пресса перепечатала интервью, якобы данное одной американской газете владельцем «Таймс» и «Дейли мейл» лордом Нортклиффом, который из-за плохого состояния здоровья только что отправился в кругосветное путешествие. В нем сообщалось о резких разногласиях по ирландскому вопросу, якобы существующих между королем и его премьер-министром. Ниже приводятся наиболее существенные выдержки из этого интервью:
«Не все знают, что даже при конституционной форме правления король при желании все еще обладает довольно значительной властью. В данном случае он ею воспользовался и произвел внушительный эффект. Во время последней встречи с Ллойд Джорджем перед тем, как отправиться в Ирландию, король спросил его: „Вы что, собираетесь перестрелять всех в Ирландии?“ „Нет, Ваше Величество“, — ответил премьер. „Что ж, тогда Вы должны прийти с ними к какому-то соглашению, — сказал король. — Так дальше не может продолжаться. Я не могу допустить, чтобы мой народ убивали таким способом…“
Когда король Георг отправился в Ирландию, кабинет попытался противостоять его усилиям, организовав через три часа после этого выступления в палате лордов и палате общин с целью вызвать у ирландцев раздражение. Это очень возмутило англичан, и когда король вернулся, то встретил возле Букингемского дворца такой восторженный прием, какого не случалось с момента начала войны в августе 1914 г.».
Подлинность интервью сразу же была опровергнута как самим Нортклиффом, так и его спутником, редактором «Таймс» Уикхэмом Стидом. Устав от жары, Нортклифф разрешил Стиду давать интервью от своего имени: таким образом, с человеком из «Нью-Йорк таймс» на самом деле разговаривал не Нортклифф, а Стид. В сделанном им публичном опровержении Стид однозначно заявил, что не мог ничего знать о том, что происходит между королем и премьер-министром, значит, не мог и цитировать их беседу. Что же касается поведения репортера из «Нью-Йорк таймс», то Стид охарактеризовал его так: «Вопрос заключается не в злоупотреблении доверием, что само по себе уже достаточно плохо. Я этого вообще не говорил».
Ллойд Джордж также сделал заявление в палате общин как от имени короля, так и своего собственного. Он отрицал, что беседа, о которой сообщалось, когда-либо имела место, и подтвердил, что король в своей белфастской речи следовал неизменной конституционной практике — точно такой, что применяется при подготовке тронных речей.
К утонувшему в потоке опровержений якобы фальшивому интервью современники быстро утратили интерес. Мы, однако, еще немного о нем поговорим, поскольку в 1952 г. официальная «История „Таймс“» признала, что по крайней мере часть этого интервью была основана на беседе между репортером и Стидом, в которой шла речь о желании короля установить мир в Ирландии и его заботе обо всех подданных. Эту беседу Стид считал частной, «не для протокола», а американский журналист решил предать ее гласности. Более того, якобы сказанное королем о кровопролитии в Ирландии очень похоже на правду и соответствует тем упрекам, которые, как мы теперь знаем, король адресовал своим министрам. Даже приписанная ему фраза «Я не могу допустить, чтобы мой народ убивали» по стилю напоминает его знаменитую отповедь, данную десятью годами позже: «Помните, господин Ганди, я не допущу никаких нападений на свою империю». Приписываемое Стиду упоминание о недовольстве короля министерскими речами, произнесенными за несколько часов до его отъезда в Белфаст, как мы уже видели, тоже имеет веские основания. Если не от Стида, то откуда же репортер «Нью-Йорк таймс» получил такую точную информацию о взаимоотношениях короля и его министров? А если именно Стид разговаривал с ним столь откровенно, то кто же стал для него авторитетным источником?
Возможный ответ на первый вопрос таков: американский журналист не стремился как-то искажать слова Стида, напротив, передал их с обескураживающей точностью, соединив в одной публикации доверительные признания с рассчитанными на публику банальностями. Ответ на второй вопрос можно найти в дневнике секретаря Ллойд Джорджа Фрэнсис Стивенсон, всегда называвшей его Д. (первая буква имени Дейвид):
«Потом он послал за лордом Стамфордхэмом и в ходе беседы с ним выяснил, что лорд С. виделся с Уикхэмом Стидом и, очевидно, разговаривал с ним в таком духе, что у того сложилось впечатление, будто у короля и Д. есть какие-то разногласия; вот и объяснение этому интервью. Д. просто в бешенстве».
Гнев Ллойд Джорджа вполне можно было понять. В течение многих месяцев он подвергался постоянным нападкам со стороны «Таймс»; всего две недели назад Стид публично назвал его самым сомнительным в Европе политиком, неискренним и лишенным чести. И именно с этим редактором личный секретарь короля решил посплетничать об отношениях своего хозяина с премьер-министром! Через несколько часов после неприятного разговора на Даунинг-стрит Стамфордхэм направил ему письмо, в котором заверил премьер-министра, что единственным мотивом его встречи со Стидом перед отъездом редактора в Нью-Йорк было желание обеспечить его поддержку правительству для достижения практического эффекта от белфастской речи короля. Сомнительно, чтобы Ллойд Джорджа это хоть как-то успокоило; маловероятно также, чтобы Стамфордхэм действительно раскаялся в своем неосторожном поступке. Их отношения, и без того прохладные, теперь стали откровенно враждебными и таковыми оставались до самого конца.