Чтение онлайн

Некоторые говорят, что настанет день, когда этот полуразрушенный мир возродится, и тогда Лунная Дама обретет былую красу.

Лунная Дама, Лунная Дама,

Как бы ты вновь засияла,

Если бы кто-то собрал воедино

Пять всемогущих кристаллов!

С усталой усмешкой человек в черном произносит старинный стишок.

Но тут слышится другой голос - хриплый, с присвистом.

– Подайте на пропитание!

Человек в черном медленно поворачивает голову. Он не заметил Отверженного, одетого в грязные лохмотья, который прячется у пьедестала статуи посередине моста. Время, когда можно было просить милостыню, давно прошло. Теперь Отверженному следовало бы находиться далеко отсюда, где-нибудь под сваями пристани или в одной из подворотен Старого Города. Здесь, на мосту, его скоро обнаружит ночная стража.

Обнаружит и убьет.

Отверженный встает и, еле передвигая ногами, шаркая, движется к человеку в черном. Он протягивает руку и ждет. Пальцы скрючены, словно рука принадлежит дряхлому старику, но бородатое лицо так молодо... слишком молодо.

Снова звучит голос - предсмертный шелестящий хрип:

– Подайте... Один лунник... Всего один лунник...

Много сезонов не было слышно в Эджландии, чтобы кто-то просил подать такую монету. После коронации Эджарда Синего ее перестали чеканить.

Человек в плаще вздыхает. Легким, изящным движением он достает из кармана монету - золотой тираль, и сжимает ее в затянутых перчаткой пальцах. Монета сверкает, озаренная луной. Одного тираля Отверженному хватит для того, чтобы на протяжении полулуния он питался горячей едой, или для того, чтобы он целый день не вылезал из трактира. Но почему-то рука Отверженного не тянется за монетой, почему-то он не обнажает в радостной улыбке щербатый рот. Кажется, он совсем забыл о том, кто он такой и где находится.

"Наверное, он из самых заблудших, - думает человек в черном. Наверное, он из тех, что утратили и рассудок, и свое место в мире". Его пальцы разжимаются, монета со звоном падает на мостовую.

Человек в плаще отворачивается.

Но тут Отверженный хватает его за руку, на удивление ловко разворачивается и с ним оказывается лицом к лицу. Из щербатого рта вырывается зловонное дыхание. Человек в плаще содрогается от отвращения. Он бы вырвался, но Отверженный цепко держит его, не сводит с него безумных, немигающих глаз и пытается, шамкая, выговорить нечто, смутно напоминающее слова из песни:

Как угадашь, што ш ветки...

Ешли ты к дереву шмеха...

Отверженный заходится в кашле, но руки человека в черном не отпускает. Человек в плаще поджимает губы. Ему знакома эта песня. Это древний зензанский гимн, разошедшийся по стране во времена правления Святой Императрицы. В то время менестрели исполняли эту песню, под нее водили хороводы, она была популярна и при дворе. А теперь она превратилась в колыбельную, ее мурлыкали, чтобы убаюкать не желающих засыпать младенцев. Быть может, она убаюкает и Отверженного? Быть может, этот загубивший свою жизнь молодой человек жаждет, чтобы его убаюкали, успокоили?

И тут человек в черном крепко сжимает руку Отверженного и начинает напевать:

Как угадаешь, что с ветки сорвешь,

Если ты к дереву смеха придешь?

Влаги живительной лучше испей

Вместе с четой королевской мечей.

Да! Да!

Улыбка трогает губы Отверженного. Он готов от благодарности опуститься на колени. Он и вправду, обмякнув, опустится на булыжники мостовой через несколько мгновений, но вовсе не от того, что им овладеет несказанная благодарность. С тем же изяществом и ловкостью, с какими до того вынул из кармана монету, человек в черном плаще вынимает нечто другое. То, что он вынул из кармана, не сверкает под луной, хотя предмет этот мог бы ярко блеснуть. Не блестит он только потому, что человек в черном отвернулся от луны. Со стороны может показаться, будто он обнялся с Отверженным. На физиономии Отверженного застывает гримаса восторга... она не тает, лицо его становится все более и более счастливым, оно словно бы озаряется собственным светом. Он догадывается о том, что сейчас произойдет.

Кинжал легко пронзает его живот.

Луна озаряет выпученные белки, но Отверженный не издает ни звука. Он молчит даже тогда, когда лезвие кинжала скользит выше и вспарывает его грудь, снова опускается и снова скользит вверх.

Еще мгновение - и все кончено.

Человек в плаще удовлетворенно вздыхает, почувствовав, как повисает на его руках отяжелевшее мертвое тело. Почему он убил Отверженного? Быть может, его охватило сострадание, по силе сравнимое с похотью, и ему страстно возжелалось удалить из мира живых этого несчастного? Легким движением он выдергивает кинжал, быстро, умело закрывает рану лохмотьями, поднимает почти невесомое тело и несет его к парапету.

Воздух так сыр и плотен, что всплеска воды почти не слышно.

Человек в плаще спешит прочь, громко стучат его каблуки по мостовой. Впереди его ждут узкие улочки, ведущие ввысь, к храму Агониса. Позади валяется на камнях золотой тираль - на том месте, куда упал.

Да-да, скоро начнется Собрание.

Раджал не смог уснуть.

Как он жалел о том, что ночь выдалась холодная и дождливая! В разгар сезона Терона ваганы частенько спали под открытым небом, в тишине, наполненной тысячами ароматов и нарушаемой только ленивым бормотанием реки и редким стрекотанием насекомых, далеким уханьем совы да вялым потрескиванием догорающего костра. Раджал лежал бы на мягкой и прохладной траве, глядел бы в черное небо, усыпанное бриллиантами мерцающих звезд.

Сегодня это было не суждено.

Ваганы сумели-таки откатить фургоны подальше от реки, ближе к стенам города. Теперь их лагерь притулился к самым деревьям. Днем деревья заслоняли лагерь со стороны Белесой Дороги и змеистой извилины Петли Воспера. Досюда река добраться не могла, а Раджал все равно волновался, и сердце его учащенно билось. Охваченный тоской, он плотнее закутался в одеяло, заворочался. По холсту, которым был обтянут фургон, непрерывно колотил дождь. Как Раджал завидовал сестренке, которая в эту ночь осталась в теплом фургоне Великой Матери! Мальчиков отправляли спать в фургон Дзади - колымагу из растрескавшихся досок, из которых тут и там торчали ржавые гвозди.

Для Дзади это был привычный, родной дом. В любую погоду он мирно спал здесь, свернувшись калачиком и дыша медленно и ровно, словно собака. "Как странно, - думал Раджал, - что

Дзади стал героем". Уже не в первый раз он спас лагерь. А может быть, он и правду единственный среди них истинный герой? А ведь утром толстяк-великан ничего не вспомнит. Он ничего не будет помнить о том, что стряслось днем. А днем все было так ужасно...

Правда? Или нет?

Порой Раджал ловил себя на том, что размышляет, так ли уж плохо быть дурачком. А может быть, дурачкам жилось лучше? Наверное, намного лучше.

Шлеп! От промокшего холста отделилась капля воды и упала на щеку Раджала.

Капля была холодная как лед.

Раджал вспоминал о странствиях, о долгом пути с севера по Белесой Дороге. Сколько раз они ночевали в стогах, в лесу, в степи, на кукурузных полях? Где-то посреди Гариона они заночевали на ветвях древнего дуба, опасаясь нападения степных волков. А еще как-то раз ночевали на озере, забравшись на огромные листья водяных лилий. А еще... еще была ночь, которую они коротали на поле подсолнухов, и когда утром проснулись, то им показалось, что за ночь мир стал желтым. Желтое небо, желтые тени, желтые лепестки, шевелящиеся под легким ветерком.