Чтение онлайн

— Мамочки, — наклоняет она голову, — и чей ты такой будешь?!

— Ничей, свой, — отвечаю я, торопливо срывая свою одежду с веревки.

— И куда ты идешь, к кому тебя тянет?

— К самому себе.

— Этому человеку, наверно, цены нет, раз тебя к нему так тянет, — говорит женщина, и ее голос дрожит от смеха.

— Нет, — говорю я, — просто один мужчина.

— Один мужчина, — говорит женщина, уже не смеясь, — который заходит к одной женщине. Один мужчина, случайно промокший, случайно заходит к одной женщине. Просто один насквозь мокрый мужчина к одной…

Я пристально смотрю на нее, пожалуй слишком, потому что она резко поворачивается и стремительно переступает смолистый порог. Должно быть, это ветер, сильный порыв ветра распахнул настежь двери и унес ее с собой.

Ее так долго нет, что я успеваю снова влезть в свою привычную оболочку — выстиранную ею одежду. Когда она наконец возвращается, я не мешаю ей еще какое-то время отсутствовать. И снова ее руки снуют, как быстрые плотвицы, когда она зажигает большую керосиновую лампу на столе, стелет скатерть и ладонью разглаживает на ней складки, достает из осинового буфета и ставит на стол стопку щербатых алюминиевых тарелок. Задумывается на мгновение, исподволь бросает на меня взгляд — я, конечно, ничего не замечаю — и убирает алюминиевые тарелки обратно в буфет. Затем достает с нижней полки бельевого шкафа три тарелки со стертым узором и столько же чашек — остатки бывшего сервиза. Мне становится не по себе — я начинаю опасаться, как бы вместе с сервизом из шкафа не появилась фата. Я давно одет, сижу спиной к печке и своими длинными, точно оглобли, ногами мешаю женщине ходить.

— Пойду посмотрю гусей, — нарушаю я тишину.

— Не ходи, — говорит женщина, — ужин готов. — Это все, что она говорит. Так что сиди у жаркой печки и соображай, что за ветер унес ее столь неожиданно, что за вихрь это был, что за порыв. Мой Подсолнух. Если бы я сказал это вслух, я бы все этим высказал. И почувствовал бы себя нищим. Поэтому я ничего не скажу. Хотя ушки твои на макушке, как у весенней лиственницы. Не поддаваясь соблазну, не теряя из виду главное. Я не скажу: мой Подсолнух.

Поговорим о чем-нибудь другом, чтобы не говорить о том, о чем мы молчим. Пока не придет Хрома, который не может не прийти, потому что стол накрыт на троих. Эти странные вечерние часы, взятые как бы из другого времени, перепутали весь мой календарь, и я спрашиваю:

— Сегодня какой день?

— А какой вчера был?

— Кажется, четверг.

— Тогда сегодня «кажется, пятница», — и в ее голосе опять подавленная усмешка. Нет, мой Подсолнух, не надо это облегчать, потом тяжелее будет. Кажется, пора в наш разговор вмешаться третьему.

— А где Хрома? — спрашиваю я так, чтобы «где» звучало как «кто».

— Пошел к устью мережки проверять, — говорит женщина, не пытаясь объяснять то, что и так понятно.

— А он, видно, заядлый рыбак, — говорю я. — Таких заядлых здесь еще не бывало.

Женщина не отвечает. Ее руки заняты ножом. Рыхлые белые ломти отделяются от ковриги, как от луны. Пару раз она встряхивает головой, но волосы остаются за ушами, и ее открытое лицо делается еще более открытым. Мой Подсолнух, я ведь не хвалил тебя, его дела тебя не касаются! Я бы тебя только хулил. Но это невозможно — не питая твоих надежд и не нарушая данного себе обещания.

— Ты издалека? — спрашиваю я.

— Из-за стола, — отвечает она.

— С Большого озера, я знаю, — говорю я.

— Откуда? — удивляется она.

— Ты давеча сказала: мокрый, как омуль, — объясняю я секрет мужской проницательности. — Ты с Большого озера, где тихие горы и безмолвная кедровая тайга, — оттуда и твоя разговорчивость, так?

— Лучшие разговоры, — говорит женщина, — это когда двое молчат.

— Или, — добавляю я, — когда молчит один.

Женщина прислушивается, ее руки, накрывающие на стол, на мгновенье пустеют. Физически ощутимо ее взгляд скользит по моему вывихнутому плечу и ложится на кисть руки, покрытую шрамами. Я наблюдаю за темным подлеском ее лица, за дуновеньем ветра, пробегающим по нему. И не успеваю встать, даже руку поднять, как она, обогнув стол, садится рядом на конец лавки и протягивает руку к моему запястью. Она делает это очень медленно и спокойно. Вроде хочет посмотреть мою руку, погадать. Ее гибкие, как лианы, пальцы крепко обвивают мое запястье. Она поднимает мою руку — зачем так высоко, женщина? Я вижу ее влажные глаза, но уже поздно отнимать руку: она водит щекой, лбом, слепыми губами по моей руке, покрытой давними шрамами.

Я пытаюсь смотреть поверх нее — это все, что я пытаюсь делать. И все, что я вижу в этой комнате, плывет вверх, потом вниз, качается вверх и вниз, как на оси. Чувствуя под веками пепел лесного пожарища и бегающий в горле кадык, точно пузырек в трубке ватерпаса. Я подымаю с колена свободную руку, прикасаюсь к волосам женщины и говорю то, что чувствует моя рука: «Твои волосы как теплая земля». Хотя потом сомневаюсь, произнес ли я это вслух. Вслушиваемся вдвоем, а может, я один, в собачью возню снаружи, как во что-то такое, что нас никогда не коснется. Потом я тихонько вытаскиваю руку, будто растение, боясь повредить его нежные корни. Затем подымаюсь и, не оставив женщине ничего, выхожу за новый, в капельках смолы порог. И все это время, пока иду, чувствую пульсирующую боль в нервных окончаниях поврежденной руки, как это бывает к перемене погоды.

Хрома идет по световой дорожке, тянущейся от порога до озера, коренастый хромоногий крепыш. У него короткое дружеское «здрасьте» и тягучий резкий голос. Он не спрашивает, кто я, откуда и куда, — в тайге у мужчин это не принято. Он уверен, время еще есть, и я сам все расскажу. Добро, я поговорю с ним, если надо, но он со мной — нет.

Я гляжу поверх крепыша на озеро, где чернеет лодка с высоко задранным носом и подвесным мотором на корме, — мы его и не слышали. Хрома смотрит в ту же сторону и, не зная, кто я такой, считает за лучшее сказать:

— Нарушил слегка запрет, как это обычно случается, когда живешь на берегу озера.

— Когда живешь, случается, — говорю я и думаю, справилась ли с этим женщина.

— Этот запретительный закон запрещает все, кроме самого закона. — И, обретая естественное для себя чувство самоуверенности, заключает: — Не егерь же ты какой-нибудь, в самом деле!

— Он самый, — говорю я, думая о женщине, о ее разом опустевших руках. — Сам себе егерь.

Лицо крепыша разом заливается радостью.

— Вот это должность — ни зарплаты тебе, ни обязанностей! — смеется Хрома, демонстрируя все свои золотые коронки, а также чувство юмора.

Тут бы мне уточнить, что обязанностей действительно нет, но что в отличие от него я не получаю за это зарплаты. Что утром мы пойдем к сетям. И что есть серьезные вещи, которые не обратишь в шутку. Однако Хрома доказал бы, что и это возможно, — что утром можно вытащить, а вечером снова поставить. И что на озере от этого ничего не изменится. Да, думаю я, от этого вообще ничего не изменится.

— Ну ладно, — говорит Хрома после небольшой паузы. — А теперь давай посмотрим, что эта женщина может супротив двух мужиков. — И, проходя вперед, весело кричит в избушку: — Держись, Агниса, два злых от голода мужика супротив одной бабы!

Подсолнух! Вот и пришел тот, у кого есть право семечки вылущивать. Не зная, что ты Подсолнух.

— Два? — эхом вторит женщина.

— Дай нам только за стол сесть, — говорит Хрома, бросая на вешалку штормовку. — И ты увидишь, что даже больше. — И обращаясь ко мне: — Садись, приятель, — импортная мебель из заозерного осинника… А это, надо думать, моя жена, — говорит Хрома, прихватив ее мимоходом за локоть. — Немного длинная, зато я немного короткий, так что как раз выходит.