Чтение онлайн

Однажды, когда Катрин вышла из дома с намерением купить подкладку, чтобы утеплить на зиму свою шаль с бахромой, она заметила чужого мальчика, который увлечённо играл в волчок. Вместо подкладки она купила сыну волчок и хлыст.

— Это от папы? — спросил малыш, когда Катрин дала ему игрушку.

— Нет, от меня, — ответила Катрин. — По-моему, я тоже могу сделать тебе подарок, если мне так хочется.

— Да, мама, — прошептал Александр.

Потом, наблюдая, с какой яростью он стегает хлыстом волчок, Катрин пришла в голову странная мысль: она вдруг поняла, что всегда считала своего сына ребёнком отца и бессознательно злилась за это на маленького Дюма.

— Но разве это его вина? — неожиданно вслух сказала Катрин. — Нет, это вина моя!

И её сердце захлестнуло какое-то новое, материнское чувство.

С этой минуты жизнь Катрин и её сына изменилась. Она больше не ограничивалась тем, что заставляла ребёнка быть опрятным и есть то, что готовила ему; она стала говорить Александру о своей работе, брала его с собой, когда шла за покупками, рассказывала ему разные истории о своём детстве, позволяла Александру нести сумку с продуктами, чтобы тот чувствовал, что становится большим мальчиком. К тому же она стала находить время играть с ним, и домик в Пасси оглашался их весёлым смехом. Счастливой Катрин теперь хотелось, чтобы Дюма больше никогда у них не появлялся. Они уже не нуждались в нём и в его визитах, которые, если Дюма приходил каприз их навестить, случались всё реже.

Когда Катрин было необходимо работать и она отказывалась играть с сыном, Александр говорил матери: «Скоро я вырасту; тебя больше никто не заставит работать; я буду работать ради тебя, и мы станем богатыми». Катрин чувствовала, как её захлёстывает такая любовь и такое счастье, каких она не переживала много лет.

— Что ты будешь делать, когда вырастешь? — спросила Катрин сына.

— То же, что и папа.

— Ты будешь писать пьесы?

— Конечно.

— Жаль, ведь тебя никогда не будет дома, и я буду редко тебя видеть.

— Нет, я с тобой ни за что не расстанусь! Каждый вечер мы будем ходить в театр!

Не отрываясь от шитья, Катрин стала понемногу заниматься с сыном; она научила его узнавать время и объяснила правила арифметики. И всё чаще повторяла;

— Если хочешь стать писателем, как твой отец, ты должен учиться. Хочешь учиться? Невежественный человек не может писать пьесы. Твой отец много учился.

— Но я тоже хочу учиться!

Однажды в воскресенье Катрин поговорила об этом с приходским кюре, который дал ей несколько книг, предназначенных для обучения совсем маленьких детей. На следующий день она показала их Александру.

— Смотри, вот это всё нам надо выучить: латинский, грамматику, правописание, катехизис, арифметику. Сама я этого не знаю, но мы будем заниматься вместе. Если мы что-то не поймём, попросим объяснений у господина кюре.

Такой способ учёбы был развлечением. Тем не менее, когда кюре как-то задал им несколько вопросов, его поразили их успехи.

— С такой скоростью, — заметил он, — Александр будет готов к средней школе задолго до требуемых двенадцати лет.

— Значит, нам придётся заниматься помедленнее, — сказала Катрин.

— О нет, мама! — воскликнул Александр. — Не медленнее, а быстрее!

— Значит, тебе не терпится пойти в коллеж, где веселья не будет? — спросила Катрин.

— Нет, я не хочу с тобой расставаться. Но всё-таки хочу побыстрее выучиться.

В этой новой атмосфере время летело быстро, и Катрин заметила, что прошёл год, а её сын ни разу ничем не болел.

Потом как-то в дверь позвонили, и вошли двое мужчин. Катрин не слишком удивилась их приходу. Обычно, после получения от Дюма небольшой суммы денег, приходили двое мужчин, чтобы забрать какую-нибудь вещь: часы и канделябры с камина, картину, ковёр из гостиной или бюст, стоявший в углу на подставке.

Она понимала, что Дюма постепенно распродаёт подаренные ей вещи, но, пока у неё была крыша над головой и кухня, Катрин это мало волновало.

Но на сей раз дело приняло иной оборот. Мужчины имели опись всего, что было в доме, и начали проверять наличие вещей. Катрин потребовала объяснений.

— В будущем месяце мы всё выставляем на продажу, — объяснил один из них. — Дом и всё имущество.

— Но дом принадлежит мне, а вещи эти — мои!

— Значит, это вы госпожа Лабе?

— Разумеется.

— Прекрасно, в таком случае вас не должно удивлять, что в будущем месяце всё пойдёт с молотка. Уже целый год вы не вносили плату за вашу ипотеку, и мы потребовали ареста имущества.

— Какая ипотека? Что ещё за арест имущества? — вскричала Катрин. — Я ничего не знаю об этой ипотеке.

— Дом и всё имущество заложены до последнего гвоздя, мадам. Вы должны были каждые три месяца платить двести четырнадцать франков, но ни один платёж не был внесён.

— Прошу вас, предоставьте мне отсрочку, и вы увидите, я заплачу.

Едва мужчины ушли, пообещав снова вернуться через несколько дней, Катрин быстро одела Александра и побежала с ним на остановку омнибуса. Всю дорогу до Парижа чувство грозящей катастрофы мешало Катрин болтать с мальчиком, для которого поездка на омнибусе представлялась чудесным приключением.

В квартире Дюма Катрин сказали, что сегодня вечером дома его не ждут и не знают, где искать.

— Мы ещё зайдём, — сказала Катрин слуге и ушла, взбешённая тем, с какой наглостью тот смотрел на неё.

Но Катрин злилась главным образом на Дюма, который сперва подарил дом, а потом, не поставив её в известность, заложил его. Она припомнила множество посыльных, что заставляли её подписывать разные бумаги, всё то, что Дюма заставлял Катрин проделывать без её ведома.

По мере того как она переходила из кафе в театр, расспрашивая о Дюма, и везде замечала, как все взгляды устремляются на её сына, ярость Катрин усиливалась.

Неожиданно она оказалась у Люксембургского сада, перед домом, где жила мать Дюма, и решила показать бабушке внука, рассказать о том, что Дюма до такой степени пренебрегает своим сыном, что даже отнимает у него кров.

Консьерж указал Катрин квартиру на четвёртом этаже. Дверь открыла неряшливо одетая сиделка.

— Я хочу видеть госпожу Дюма, — сказала Катрин.

Сиделка сразу смекнула, в чём дело, метнув на Катрин и её сына такой же взгляд, каким на них смотрели все, кого они встречали в этот день, и ответила:

— Госпожа очень тяжело больна и никого не принимает.

Но Катрин оттолкнула её и вместе с Александром вошла в квартиру. Пройдя прихожую, она подошла к приоткрытой двери в маленькую комнату с задёрнутыми портьерами; её освещали только лучи света, пробивавшиеся в щель между шторами.