Чтение онлайн

И, атакуя Александра в ближнем бою, Дюма с размаху вдребезги разбил свой фонарь о железную маску. Ослеплённый светом и мелкими осколками стекла, Александр теперь мог ориентироваться лишь по звуку шагов отца и каждую секунду ждал, что в его тело вонзится холодная сталь шпаги.

— Пустите ракеты! — крикнул Дюма. — Я хочу прикончить его при свете!

«Тут он допускает роковую ошибку, — подумал Александр, неистово радуясь. — Как только я его замечу, то проткну насквозь!»

Первая ракета осветила место поединка, и Александр сделал стремительный, как молния, выпад. Но со стороны Дюма пуск ракеты оказался лишь ловким приёмом: он нарочно подставил грудь под удар, чтобы, быстро увернувшись, дать шпаге скользнуть сбоку и мгновенно прижать её к телу левой рукой; Дюма с такой силой навалился на шпагу, что выбил её из рук Александра, и та упала в снег; Дюма прыгнул вперёд и обеими ногами встал на шпагу сына; его поварской фартук болтался меж толстых ног, а шпага изготовилась нанести удар. Обезоруженный, едва переводящий дыхание, Александр понимал, что будет убит, если попытается завладеть своей шпагой.

Дюма — он тоже запыхался и обливался потом, — казалось, был готов нанести смертельный удар.

— Снимите маску, — приказал он; гости с террасы кричали: «Смерть шпиону!»

«Нет, — думал Александр. — Лучше погибнуть, чем разоблачить себя как умышленного отцеубийцу, а ещё хуже, как сына, который совершенно не верил своему отцу и считал себя выше его в искусстве фехтовать, но был с позором побеждён».

Дюма поднял упавшую шпагу и, протянув Александру, сказал:

— Возьмите!

Но, поскольку Александр даже не шелохнулся, чтобы её взять, Дюма подбросил её высоко в воздух и крикнул:

— Ловите!

В ту секунду, когда Александр поднял руки, Дюма кинулся на него, сбил с ног и приставил к горлу Железной Маски шпагу.

— Не двигаться! — предостерёг он. — Вам повезло, что я человек совсем не злой. Если хотите, оставайтесь в маске; мой гнев прошёл. Но всегда помните, кому вы обязаны жизнью; кто бы вы ни были, каждый раз, когда вы увидите восход солнца, каждый раз, когда вдохнёте свежего воздуха, каждый раз, когда сделаете глоток воды, каждый раз, когда будете целовать женщину, вспоминайте, что этим счастьем вы обязаны Дюма. И если даже вам придётся страдать, не забывайте обо мне, ибо страдание — это всё-таки жизнь, а она больше, чем ничто. Теперь уходите! Забирайте вашу жизнь и вашу шпагу и ступайте прочь!

Александр не заставил себя упрашивать дважды. Он проиграл бой, но зато выиграл возможность гордиться отцом. Александр быстро прибежал в сарай и снял наряд Железной Маски; он снова переоделся в городской костюм, надел балахон Пьеро и вернулся назад, влившись в толпу гостей.

— Сын мой! — едва увидев его, вскричал Дюма и обнял Александра.

— Папа! — растроганно воскликнул Александр.

— Значит, ты меня простил?

— За что тебя прощать?

— Ах, я забыл, я был так возбуждён. Ты знаешь, я ведь только что дрался на дуэли?

— Да, знаю. Я всё наблюдал из чердачного окна. К сожалению, я не мог показаться тебе, когда ты меня звал.

— Мне следовало бы догадаться, чем ты там занимался, — рассмеялся Дюма. — Но ты всё видел?

— Да, всё.

— Прекрасно! Ну, что скажешь о моём стиле? Разве я не в отличной форме? Ты не думаешь, что я смог бы одолеть Мирекура?

— Я в этом уверен.

— И ты больше не сомневаешься, что я способен предоставить труп, который так часто тебе обещал, не правда ли?

— Ничуть не сомневаюсь, папа.

— Но ты простишь меня, что я и на сей раз не убил человека?

Александр, взволнованный так сильно, что несколько мгновений не мог ничего ответить, с трудом проглотил слюну и наконец произнёс:

— Тебя не за что прощать, папа.

— Знаешь, Александр, я сохранил жизнь этому человеку из эгоизма. Я никогда не смог противостоять искушению сделать эффектный жест. Представь себе, что значит держать в своих руках жизнь человека и быть в силах подарить её ему? Много ли людей переживали подобные минуты?

Дюма, потрясённый, собственным великодушием, упал в объятия сына и расплакался. Александр, закутанный в домино Пьеро, тоже плакал.

— Поезжай со мной в Брюссель; мы с тобой начнём новую жизнь. Здесь остались только руины. Пусть ими занимается Хиршлер.

— Я должен остаться в Париже, — ответил Александр, — обязан.

— Хотя бы проводи меня на вокзал.

— Разумеется, папа.

— Хорошо, я оставлю тебе бричку и попрошу вернуть её Хиршлеру.

Нет, Александру больше не хотелось оставаться с отцом, ибо в его душу закралось чудовищное подозрение: наверное, отец сразу угадал, кто скрывался под железной маской, и так настойчиво просил прощения только потому, что пытался не выдать истинной причины, по которой не убил поверженного противника.

Быть может, Александр сумел бы избавиться от этого навязчивого подозрения — отныне оно будет преследовать его всю жизнь, — если бы в конце долгой ночной дороги из замка Монте-Кристо в Париж Дюма ни изъявил желание навестить своего друга Гейне [125] . Этот визит, казалось Александру, отец решил нанести намеренно, чтобы подчеркнуть то, что он хотел преподать сыну во время поединка: жизнь — самый драгоценный дар человека, несмотря на все страдания, что она способна ему уготовить.

— Я должен повидать Гейне перед отъездом из Парижа, — объяснил Дюма. — До отхода поезда у нас достаточно времени.

— В столь ранний час? — удивился Александр. — Ведь ещё ночь!

— Не волнуйся, Гейне будет бодрствовать, — ответил Дюма. — Он, подобно мне, никогда не спит. Я не сплю потому, что слишком здоров, а он потому, что совсем болен.

Гейне действительно бодрствовал в своей спальне, где стоял тяжёлый запах лекарств и истерзанной болезнью плоти. Великий поэт покоился в своей «матрацной могиле», над которой свисали десятки верёвок, с помощью которых он мог менять положение тела.

Его прелестная жена Матильда придвинула гостям стулья.

— Ага, вот и господин Шехерезада! — воскликнул Гейне, приподняв пальцем парализованное веко правого глаза, и протянул Дюма руку.

Потом, посмотрев на Александра, спросил:

— Вы тоже намерены стать таким же великим рассказчиком, как ваш отец? Вы даже не догадываетесь, как много значат его книги для страдающего бессонницей. Видите, у меня под рукой их целая полка.

— Я вижу, вы продолжаете писать, — заметил Дюма, показав на разбросанные поверх одеяла листки.

— Пишу «Мемуары», — ответил Гейне. — Мои родственники-миллионеры дали бы любые деньги, чтобы помешать их напечатать. Они обещали Матильде пенсию, но, если после моей смерти они не сдержат слова, она всегда сможет пригрозить им этой публикацией.

— Вы уверены, что вас правильно лечат? — осведомился Дюма. — Не следует ли вам сменить врача?

— Я перепробовал все виды лечения и все религии. Когда я был здоров, в сердце всегда был язычником, какую бы веру тогда ни исповедовал. Сейчас, больной, я всего-навсего старый еврей, и не важно, какому Богу я молюсь.