Чтение онлайн

Среди трёх героев его романа — добропорядочный буржуа, законный отец, который тщательно воспитал своего сына; он противится его связи с Мари потому, что хочет видеть сына человеком, ведущим честную, пристойную жизнь. Но Мари предаёт молодого человека не из-за каприза или любви к роскоши, а вследствие тайного, вырванного у неё отцом соглашения, по условиям которого после последней ночи любви она, вернувшись к прежней развратной жизни, вынудит любовника её возненавидеть. У смертного ложа Мари все недоразумения проясняются, но, к сожалению, слишком поздно, и отсюда вытекает мораль, что истинная любовь облагораживает даже самую падшую женщину; эта мораль реабилитирует не только Мари Дюплесси, но и другую, дорогую сердцу Дюма-сына женщину: его мать Катрин Лабе.

Критика эту книгу встретила лучше, чем любой из предыдущих литературных опусов Александра; но вскоре роман перестал продаваться и канул в забвение.

— Этот сюжет для романа не годится, — заметил Дюма-отец. — Из него следовало бы сделать пьесу.

Хотя Александр назвал в романе Мари Дюплесси Маргаритой Готье, отец легко узнал в героине Мари.

— Ты заставил меня плакать, — признался он. — Это так грустно и так прекрасно. Но всё-таки она была одной из счастливейших женщин на этом свете: не каждой дано быть любимой двумя писателями.

— Двумя писателями? — переспросил Александр. — А кто же второй?

— Как кто? Ты по-прежнему отказываешься считать себя писателем?

Александр почувствовал себя слишком сконфуженным и ничего не ответил отцу.

В тот же день вечером проходило собрание Общества литераторов. Отец и сын приехали в Париж с опозданием: какой-то высокий мужчина уже что-то зачитывал трём десяткам писателей, которые расположились за огромным овальным столом.

— Тсс! — шепнул Дюма сыну. — Садись здесь, а я пойду на ту сторону и пожму руку моему дорогому Маке.

Все провожали его глазами, пока он обходил стол; мужчина, который читал, ждал, когда Дюма пожмёт Маке руку. Но, проходя мимо стола, Дюма заметил Помье и громким шёпотом спросил:

— Как чувствует себя госпожа Помье после выкидыша?

Старик Вьеннэ, последний из поэтов, кто писал друзьям послания в стихах, постучал по столу и красивым голосом попросил:

— Нельзя ли предоставить нам немного тишины?

— Покорнейше извините, — сказал Дюма. И он, дружески толкнув локтем одного писателя и подмигнув другому, опустился в первое свободное кресло, громко откашлялся и зевнул; Дюма сложил руки на животе и явно приготовился вздремнуть.

Оратор, вынужденный дождаться, пока Дюма угомонится, наконец смог продолжить речь.

— Разве я обвиняю в проституировании литературы мелкую сошку? Будь так, я не злоупотреблял бы вашим временем, говоря об этом. Я не назову имени этого человека, но, чтобы вы легко его узнали, предложу вам представить себе тамбурмажора, здорового как Геркулес. Прибавьте к этой внешности приплюснутый нос, пухлые губы, курчавые волосы. Надеюсь, ясно, кого я имею в виду? Или я должен описать его вам как полумаркиза и полудикаря? Как маркиз, он — близкий друг королей; как дикарь, он надоедает им, выпрашивая орденские ленты и медали, которые для него всё равно что цветной бисер. В ресторане маркиз заказывает самые экзотические блюда, но если их сразу не подают, то дикарь бросается на кухню, где проглатывает всё подряд — сырое мясо и недожаренный картофель — и после этого засыпает, примостившись в уголке на полу. Ну а любовницы? У него множество любовниц, ведь иметь их — право маркиза. Но дамы берут с собой в постель флакон с нюхательной солью, чтобы заглушать сомнительный запах. Таков...

Страшный удар кулака Дюма сотряс громадный стол.

— Что всё это значит? — прорычал он.

Все собравшиеся вскочили с мест, кроме почтенного Вьеннэ.

— Спокойно, прошу спокойствия, — постучав по столу, попросил он. — Я не снимаю с себя вины за то, что допустил подобный инцидент, и прошу оратора сесть.

— Обществу надо знать о производстве литературы оптом и принять необходимые меры, чтобы этому воспрепятствовать, — заключил оратор.

— Если это ваша тема, можете продолжать, — сказал Дюма. — Ко мне она не относится. Продолжайте! А я пока вздремну.

— Это собрание, которое олицетворяет самые великие традиции литературы Франции, — продолжал оратор, — должно заинтересоваться тем, почему отдельные авторы умудряются изготовлять в год по пятьдесят — шестьдесят томов, тогда как у других этот год уходил на написание только одного. Разве можно допустить, чтобы книги изготовлялись фабричным способом? Чтобы предприниматель оплачивал дюжину бедных писателей, которые искали бы ему идеи и сюжеты в чужих литературах, обирали книги о путешествиях или по истории, тогда как другие работники вставляли бы эти отрывки в романы, отделывали бы любовные сцены, оживляли бы диалог, а когда всё былобы сделано, переписано набело, владельцу мастерской осталось бы только поставить своё имя и выбросить на рынок товар, что вытесняет честно написанные романы?

Вдруг Дюма стукнул себя по лбу, вскочил и, показывая на оратора пальцем, закричал:

— Жако! Я вспомнил вас! Вы — Жако!

— Меня зовут Эжен де Мирекур, — ответил оратор, благоразумно отступая назад.

— А я утверждаю, что вы — Жако! Вы дважды были у меня, пытаясь продать романы, которые, по-вашему, нуждались лишь в том, чтобы я их слегка подправил, но я отверг их.

— Это была ловушка, чтобы разоблачить ваше ремесло литературного маклера.

— Нечего сказать — ловушка! — рассмеялся Дюма. — И в какую же ловушку вы хотели меня завлечь, принося такие жалкие сюжеты?

— Разве не вы сказали мне, что купите у меня сюжет, если я принесу кое-что получше? — крикнул Мирекур.

— А почему бы нет? Разве в этой стране сюжеты не покупаются и не продаются каждый день? Что тут дурного?

— Ничего, — заметил Вьеннэ, — лишь бы вы не ставили на них свою подпись, делая вид, будто они принадлежат вам.

— Ну и кто же тогда будет выдавать их за свои? — взревел Дюма. — Этот Жако? Ведь он не способен написать ни одной книги, которую можно было бы опубликовать!

— И всё-таки немыслимо подписывать книгу своим именем, если не ты полностью её написал, — возразил Вьеннэ.

— Что тут немыслимого? — вскричал Дюма. — Неужели вы откажете и Шекспиру в праве ставить своё имя на пьесах, потому что он у кого-то заимствовал сюжет? Завод! Фабрика! Что за бред?! Правая рука — вот моя фабрика!

— И эта рука способна написать шестьдесят томов в год? — завопил Мирекур. — Самый резвый секретарь даже не смог бы переписать набело столько страниц. Не отрицайте, что «Трёх мушкетёров» и всё прочее сделал для вас Маке! Не отрицайте, что автор вашего «Кина» — Теолон! Не отрицайте, что Фиорентино и Маке написали вам «Монте-Кристо»!

Маке, сидевший на другом краю стола, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он робко заметил:

— Моё сотрудничество с господином Дюма абсолютно честное, и нет необходимости обсуждать его здесь.

— Правильно, — проворчал Дюма. — Неужели нас должны судить за то, что кто-то высказывает в вашем обществе совершенно надуманные обвинения? Я не отрицаю, что покупал темы. И не намерен отрицать, что мы с Маке работаем в тесном сотрудничестве. Я действительно был вынужден прибегать к помощи многих людей, чтобы свершать своё творчество.