Чтение онлайн

— Конечно, хватит, всем хватит, ваша светлость! Нужно продать ровно столько, сколько нужно заплатить за победоносную войну, которая грядёт, и когда вы победите, вы станете королём Франции.

— Я хочу стать наихристианнейшим королём. Я же ничем не хуже Людовика?

— Лучше, ваша светлость, — хором убеждали его придворные, внушая, что во главе с ним, или, по крайней мере, его именем на этот раз уж точно они свергнут короля-паука. Но прежде для надёжности — ведь в исторических кризисах такого рода кронпринцы всегда создают ненужные осложнения — следует насильственно устранить дофина.

Герцог Карл не сразу понял смысл этого вкрадчиво изложенного убийственного предложения.

— Это совершенно необходимо сделать? — спросил он.

— Король Эдуард не колебался ни минуты ради блага Англии. И вы не должны — ради блага Франции. Великие короли никогда не бывают нерешительными.

— Это кто назвал меня нерешительным?

Весьма нелегко было преодолеть все те барьеры, которыми окружил себя Людовик, стараясь обеспечить себе безопасность: личная охрана, внешняя стража, солдаты, шпионы, шпионящие за шпионами. Зная подозрительность короля, никто не стал бы предпринимать немедленных попыток. Король никогда не утратит бдительность, а вот другие, менее осторожные, которым терять нечего, с течением времени — утратят наверняка.

Слухи о том, что все старые враги и предатели собираются вокруг трона его брата, достигли наконец ушей Людовика. Он писал брату дружеские письма, просил его объяснить, почему он не довольствуется тем, что владеет богатством Гиени, предлагая одну, две... четыре провинции в придачу к тем, что уже были у Карла. Карл Гиеньский даже не удостаивал его ответом, но герольд, который тщетно ждал ответа, сообщил, что армия открыто собирается в Гиени, и корабли курсируют между Бордо, Портсмутом и Дюнкерком. Гиень, Англия и Бургундия имеют морское сообщение! Медленно, упорно они плели сеть, в которую он попадётся. Теперь нет смысла спрашивать, почему брат не удовлетворён!

Он готовил себя и своих полководцев к гражданской войне, самой печальной на свете, потому что друг против друга будут воевать он и его брат. Оливье часто давал ему выпить лекарство на ночь, и всегда он выпивал его, но всё же он не мог заснуть — и тогда Оливье за свой счёт, ведь теперь он мог себе это позволить — нанял арфистов, чтобы те играли под дверью комнаты, где он спал теперь один. Шарлотта никогда не видела его во время приступа. В теперешнем состоянии Людовик боялся, что у него случится приступ. Он сказал королеве, что ей теперь безопаснее было бы находиться в детской спальне. Решётки на её окнах были не менее надёжны, чем в камере кардинала Балю. Король редко разрешал ей выходить с детьми даже в сад. Он напомнил ей, как однажды давно черепица сорвалась с крыши и упала в дюйме от него, чуть не задев. Королева жаловалась, что взаперти страдает здоровье детей.

— Зато они живы, — резко возражал он. Если Сен-Полю, герцогу Алансонскому, Немуру и другим его вассалам удастся сделать его брата королём, детям не жить. Герцог Гиеньский с обезоруживающей наивностью хвастался, что станет наихристианнейшим королём уже в этом году. Он поставил графа Жана д’Арманьяка командовать гиеньской армией. Услышав об этом, Людовик не мог поверить своим ушам, но это был шаг к гибели.

Король разослал людей в Италию, Швейцарию, Шотландию, Савойю для пополнения своей армии. Он предлагал такое жалованье, какое не получал до этого ни один наёмник. Тысячи мужчин вступали в его армию. Но были тысячи и в гиеньской армии, и ещё больше — в английской, и то были ветераны войны Роз. Старые воспоминания об этих жестоких убийцах терзали его. И нужно добавить к этому бургундцев.

Он обратился к Папе с просьбой рассудить их с братом. Папа ответил предложением выпустить кардинала Балю из клетки, которая, насколько известно его святейшеству, была четырёх футов шириной, шести — высотой и восьми — длиной. Король сердито отвечал, что Балю был в заключении лишь несколько месяцев, а теперь содержится в удобной сухой камере в Шатле, что совершенно не отвечает распространённым слухам, и предложил святому отцу прислать миссию по расследованию, добавив саркастически, что его клетки совершенно не такие, как итальянские: гораздо более просторные. Он, конечно, порвал это письмо и написал ещё одно, более дипломатичное. Но не отпустил кардинала, и Папа не стал вмешиваться в его ссору с братом.

Одна из дипломатических акций, о которой упоминалось в письме к Папе, вошла в историю. Людовик приказал точно в полдень всем возносить молитвы о мире. И каждый француз, кто бы он ни был, что бы он ни делал, должен был остановиться и, заслыша, как колокола возвещают поддень, склонить голову и трижды прочитать «Аве Мария».

. Массовые молебны в масштабах всей страны, предписанные королевским указом, прежде известны не были. Людовик настойчиво стучался в райские врата и надеялся быть услышанным. Если даже один молящийся имел шанс, что молитва дойдёт до небес, то у молитв шестнадцати миллионов человек, сливающихся в одну, было в 16 миллионов раз больше шансов.

Не все молились истово, особенно — знать. А вот простые люди, как всегда, хотели мира. Угроза новой, ещё более долгой, более жестокой войны, где будет использоваться другое, более изощрённое оружие, мрачной тучей нависла над землёй. Тысячи людей в мастерских, миллионы — в полях, везде, где только быв слышен колокольный звон, — простые люди Франции обнажали головы, останавливались и молились Пресвятой Богородице. Прекрасному национальному обычаю суждено было продолжать своё существование ещё очень долго, даже после того, как все забыли о том, что вызвало его к жизни, превратились в прах первые поколения участников этих всенародных молебнов, а король, приказавший их учредить, стал легендой.

Сам Людовик не молился Пресвятой Богородице.

Он не обнажал головы, и компания свинцовых святых на его шляпе ходила ходуном, когда его тело содрогалось, не от болезни, а от ярости. Его лицо покрывалось капельками пота вблизи опаляющего жара печи, где палач раскалял свои железные предметы для пыток. Он не слышал колокола Парижа, потому что был глубоко под землёй в тюрьме, и вопли человека, которого жгли раскалённым утюгом, заглушали все иные звуки.

Для палача, которого комендант тюрьмы Шатле нанял на работу, так же как и прежде — его отца, это была обычная работа. Иногда он проявлял небрежность к узникам, но только не сегодня. Ибо никогда ещё король не изъявлял желания присутствовать при допросе узника.

— Может ли он умереть прежде, чем начнёт говорить? — грустно переспрашивал палач. — Конечно же нет, ваше величество! Наш труд не ценят по заслугам. А ведь наша работа вполне законна. У нас есть гильдия, и нам приходится учиться, так же как юристам или хирургам. Эта работа — искусство, ваше величество. Я учился с детства и достиг совершенства. Он даже сознания не потеряет. Он всё скажет, когда предстанет пред судом, на нём и ссадины видно не будет. Я никогда лица не трогаю...

— Тише!

— Я только хотел объяснить...

— Тише! Мне нельзя пропустить ни слова из того, что он скажет. И ты там тоже молчи! — Тюремный капеллан молился слишком громко.

— Я всегда молюсь, ваше величество. Иногда они отходят очень неожиданно...

— У Бога есть острый слух, и дай мне услышать, что этот человек скажет.

Растянутый на дыбе человек, чьё тело ещё дымилось в местах, к которым прикладывали раскалённые докрасна железные прутья, был молодым садовником, служившим в дворцовых садах. Он всегда был надёжным и заслуживал доверия. Шпионы, которые следили за садовниками, докладывали Людовику, что он вёл упорядоченный образ жизни, разве что позволял себе выпить по субботним вечерам. Поскольку с понедельника с утра он был всегда трезв, король не обращал на это внимания. А Шарлотте же он нравился. Он был мастером в обращении с розами.