Чтение онлайн

— Я знаю. Всё уже подготовлено. Есть копии печатей.

— Но кто мог сделать копии?

— Спокойной ночи, дорогой Людовик.

Она медленно направилась к двери, тяжело опираясь на руку Маргариты.

Людовик нервно ходил из угла в угол. Содержание зловещего послания наконец-то полностью дошло до него, словно раскаты грома эхом отдались в нём, оглушив после ослепительной вспышки безмолвной молнии.

Неожиданно он осознал, что гром был реальный, он слышал отдалённый рокот, который приближался с каждой секундой, становясь всё громче и таинственным образом совпадая с биением его сердца, у него помутнело в глазах и холодная белая луна окрасилась в пурпурный цвет. Его позвоночник пронизывал ледяной ветер, как бывает перед минутой потери сознания. Он боролся, пытался совладать с собственными руками, которые двигались сами по себе. Ему удалось развязать опоясывающий его шарф и плотно завязать им рот, чтобы заглушить крики, которые, он знал, будут вырываться из его горла, когда он упадёт.

Утром следующего дня, в час, как только крестьяне, приезжавшие в город каждый день, чтобы сбыть продукты своего хозяйства, расставили свои повозки и уже продали первую партию свежайших яиц, бедно одетый человек с сияющим лицом шагал в сторону трущоб. Какой же тёплый для апреля выдался денёк! Как ярко светило солнце, отбрасывая на каменную мостовую причудливые тени от его длинных ног. Каким безоблачным показалось ему будущее, когда утром, внимательно обследовав шарф, он не обнаружил на нём ни малейшего следа вчерашней пены. Припадок не мог быть сильным — скорее всего он прекратился с приходом сна, а серьёзным он показался лишь из-за того, что продолжался так мучительно долго.

Совершенно уверившись в этом, он счёл за лучшее ничего не говорить брату Жану, — всё равно тот бы ничего не смог бы сделать, кроме как сварить для него «отвар из золота» и прочесть скучнейшую проповедь о глубокой медицинской необходимости поддерживать ровное и неторопливое течение мыслей. Ровное состояние... воистину ровное состояние! Да и как можно пребывать в другом состоянии в этом лучшем из миров, где всё кристально ясно, где всё так ярко, тепло и безопасно!

Он радостно приветствовал крестьян, проходя мимо их повозок. В ответ они степенно кивали ему, согревая посиневшие от холода пальцы над маленькими кострами. Они принимали его за студента университета, который в подпитии возвращался с какой-нибудь весёлой пирушки, но у которого 'не хватило денег, чтобы нализаться как следует. Возможно, заметив изображения святых на его шляпе, они приняли его за студента-богослова.

Как девственно чист, как ясен был его разум! Как глупо со стороны его матушки воспринимать это напыщенное послание всерьёз! Что за дурацкая мысль! Папа никогда не удовлетворил бы эту просьбу! Ни один папа никогда не передавал права наследования младшим братьям в обход старших. Это повлекло бы за собой назначение регентского совета, все эти советы слыли вольнодумными, а для святого престола не было ничего ненавистнее вольнодумства. Мысли проносились быстро, слишком быстро для того, чтобы он успевал хорошенько всё обдумать. Матушка, должно быть, преувеличивала реальную опасность оттого, что она была больна и взволнована. Но ведь он не болен и не взволнован. Никогда в своей жизни он ещё не чувствовал себя таким счастливым и благодушным.

На улице Сен-Жак он прошёл церковным двориком и обратил внимание на то, как ярко были освещены мягким золотым светом солнца могильные камни. Не мешало бы зайти и послушать мессу, хотя он и не чувствовал в этом потребности. Борова-то оглянувшись, он положил изображение святого Одиля в ящик для пожертвований: наконец-то он придумал безопасный способ избавиться от него. Может быть, под этими камнями спят какие-нибудь эльзасцы, так пусть святой Одиль позаботится о своих «подопечных», раз уж ему нет дела до французских принцев.

Однако, когда Людовик уже стоял в полумраке церкви и прихожане начали обходить с тарелкой для пожертвований, он вспомнил, что в Париже не похоронен ни один эльзасец, и бросил золотую монету в тарелку, на дне которой виднелась горка медяков от простых людей, которые коленопреклонённо молились вокруг. Тарелку унесли.

Дофин вышел из церкви, всё ещё счастливый и к тому же проголодавшийся. Ему пришлось проделать неблизкий путь от дворца, и только теперь он понял, что совершенно забыл про завтрак.

— Интересно, — пробормотал он, оглядывая могильные плиты, — где здесь можно утолить голод?

— О каком именно голоде говорит монсеньор? — поинтересовался сзади чей-то дружелюбный и необыкновенно зычный голос. Людовик обернулся: наверное, он произнёс последние слова громче, чем следовало. На него смотрели острые глазки сборщика пожертвований из церкви, который был так же бледен, как и Маргарита.

— Вы сказали монсеньор, друг мой? Где вы увидели здесь монсеньора? Я... — Людовик посмотрел на церковную дверь, он не хотел лгать под её священными сводами. — Я торговец, — произнёс он, вспомнив о Дамбахе, и, усмехнувшись, подумал, как сейчас, должно быть, злится святой Одиль. Но он не солгал, так что на Страшном суде это не зачтётся ему за грех.

— Как вам угодно. Если у господина торговца найдётся в кармане ещё один золотой, я мог бы показать ему место, где он может утолить и физический, и духовный голод.

«Тяжко же, видимо, приходится церковным сборщикам пожертвований в этом захолустье», — подумал Людовик. К тому же манера его собеседника говорить заинтересовала его.

— У вас забавный слог, друг мой.

— Как и у вас, сударь. Все эти ваши покровительственные, друг мой»...

— Ах, это. Этому я научился у своих благородных покровителей. Впрочем, в такой чудесный день я чувствую себя как король.

— И неудивительно!

— Этот чудесный свет, прозрачный воздух...

— Воздух прозрачен до тех пор, пока ветер не дует со стороны моего жилища.

— Где вы живёте?

Сборщик указал пальцем в сторону кладбища. Там стояла маленькая хижина, наполовину вросшая в землю, ничем не отличающаяся от других временных пристанищ для почивших, ожидающих вечного успокоения в сырой земле.

— Хранитель сего приюта канувших в вечную тьму — человек весьма любезный и услужливый, — продолжал собеседник Людовика, — всего за один су в неделю он позволяет мне обитать здесь, рядом с молчаливыми соседями, которые уже давно не испытывают никакого голода. Кстати, когда вы упомянули о голоде, вы имели в виду пищу?

— Разумеется, чёрт побери! — Мысль о том, что его новый друг, возможно, голодает, поразила дофина. — Если вы знаете поблизости место, где человек может набить пустой желудок, то я буду рад угостить вас. В моём кошельке ещё достаточно золотых.

Человек странно посмотрел на него.

— Достаточно?

— О, да.

— Вы не тот, за кого я вас сначала принял. Он никогда не признался бы, что у него есть с собой золото. Вообще вы слишком беспечны, для торговца во всяком случае. Но кто бы вы ни были, вы мне нравитесь. А мне нравятся очень немногие люди, и очень немногим по душе Франсуа Вийон.

— Так вы Франсуа Вийон?

Его спутник кивнул.

— Франсуа Вийон, Франсуа де Лож, Франсуа де Монкорбье, У меня много имён, особенно среди стражей порядка.

— Вийон — великий поэт! Я не могу поверить! Ведь это вы сочинили:

— Прекрасная мысль! — рассмеялся Людовик так громко, что несколько прохожих обернулись на него с подозрением.