Чтение онлайн

После этой церемонии герольдмейстер Золотого Руна почтительно приблизился к дофину и торжественно возложил на его шею сверкающую цепь с агнцем этого ордена, в знак того, что отныне новый кавалер становился членом избранного и наиболее знаменитого рыцарского союза Европы.

Затем, когда уже все, кто находился в зале, погрузились в благоговейное молчание, нарушаемое разве что тяжёлым, богатырским дыханием и мерным гулом общей молитвы, Филипп де Комин наклонился вперёд и прошептал что-то на ухо своему властелину.

— Да, да, верно, — пробормотал герцог, — я забыл об этом.

Он снова высоко поднял руку, показывая, что будет говорить, и добавил к своей клятве нечто весьма существенное, а именно: задуманный крестовый поход должен быть угоден не только Всемогущему Господу, но и как будто позабытому всеми ими королю Карлу Французскому, сюзерену Бургундии.

Людовик усмехнулся. Об этом можно было не беспокоиться. Король Карл и весь его совет ни о чём так не мечтали, как о том, чтобы все эти непокорные и заносчивые бургундские бароны безвестно сгинули в палестинских песках. Сам Людовик, будучи французом, не мог не признаться, что отчасти разделяет эти чаяния. Между тем его дядя сделал ещё одно добавление: Бургундия, благословенная страна, милостию Божией преданная в его руки, должна оставаться в мире и спокойствии во время его отсутствия, а значит, должна быть разумно управляема.

После этой речи все вассалы принялись поочерёдно клясться в верности герцогу, торжественно объявляя его волю своей волей, его обет своим обетом. Воистину, пройдёт ещё не один месяц, прежде чем настанет день (да и настанет ли вообще?), когда они выступят в полный опасностей поход к Святой земле, о которой они имели весьма смутное представление.

Взгляд Людовика неторопливо скользил по их мрачным лицам, и дофин думал, что, наверное, ничего добавлять не стоит. Ведь совершенно очевидно, что никто не желает отправляться на Восток. И Филипп де Комин, возможно, спас своего господина от страшного греха ложной клятвы на святом кресте. Неуловимый, циничный, незаменимый человек.

Однако неслыханно — одно-единственное слово, нашёптанное на ухо советником, в зародыше и безвозвратно погубило крестовый поход, провозглашённый минутой раньше. А ведь не было сомнений, что произошло именно это, хотел того герцог Филипп или нет. И в тот момент Людовик раз навсегда решил, что если когда-нибудь всё же станет королём, то ни за что не допустит, чтобы даже самый ценный и мудрый советник приобрёл на него такое влияние.

Но когда он взойдёт на престол? Вот в чём вопрос! Он уже так долго ждёт этого дня! Быть может, ему уготована судьба Чёрного принца Английского, который должен был царствовать по праву и который царствовал бы, если бы только отец не пережил его ровно на один год. Боже, какую злую шутку может сыграть с принцем жизнь — терпеливо ждать долгие годы и умереть, когда тебя отделяет от венца всего двенадцать месяцев!

А Филипп де Комин прятал тонкую и неопределённую усмешку в бокал красного искристого вина, которое он пил из венецианского кубка нежнейшего хрусталя.

Брабант был любимой провинцией герцога Филиппа, Лувен — любимой столицей этой провинции. Он был расположен в плодородном и благодатном краю извилистых рек, прекрасных вёсен, процветающих мануфактур и всеобщего достатка. Кроме уже описанного нами нового Отель де Виль с чудесными витражами на окнах (вообще, витражи на окнах светских строений были в новинку) Лувен славился древними церквами, знаменитым университетом, а также столетней древности роскошным цеховым зданием, принадлежавшим почтенной гильдии портных. В доме гильдии портных имелась длинная сводчатая галерея, выстроенная на уровне мостовой, на которой колёса тяжело груженных торговых повозок оставили глубокие борозды между булыжниками. Во втором этаже находились собственно мастерские членов гильдии, и, наконец, самый верхний зал был занят огромным залом заседаний с изящными лёгкими колоннами — в этом зале великий мастер принимал претендентов на вступление в гильдию, отработавших положенный срок в качестве учеников. Нигде в Европе торговые гильдии не были так сильны и славны, как во Фландрии — здесь властям издавна приходилось с ними считаться, и Людовик обратил на это обстоятельство пристальное внимание. То был народ — новая сила, о которой не забывал теперь ни один разумный правитель.

Уже стемнело, когда дофин добрался до улицы Портных. На грандиозном пиршестве в Отель де Виль он старался есть как можно меньше, и всё же долг вежливости, а также неусыпное наблюдение Карла Шароле заставили его съесть больше, чем он собирался. Однако Людовик надеялся, что прогулка пешком разомнёт его затёкшие от столь длительного сидения члены и развеет тревожное чувство, которое всегда охватывало его после слишком обильной трапезы. Плотно поужинав, Людовик никогда не ложился в постель, не сделал он этого и на сей раз.

Он быстро шёл по городу в полном одиночестве. Идти одному по пустынным улицам было рискованно, но кому он мог поручить сопровождать себя? Кому мог он доверить свой секрет? Даже Анри Леклерк ничего не знал о нём.

На Людовика, конечно, могли напасть грабители, но он полагал, что сможет достойно их встретить. Сама мысль о возможной стычке казалась ему даже привлекательной. С тех пор как дофин в последний раз обнажал меч или выхватывал в гневе кинжал, прошло уже Бог знает сколько времени. Сейчас при нём были и меч, и кинжал, и он судорожно сжимал и разжимал их рукояти, торопливым шагом проходя по тёмным улицам и аллеям Лувена. Людовик шёл уверенно, не спотыкаясь на неровной и скользкой булыжной мостовой, на которую добрые горожане постоянно выплёскивали из окон нечистоты, распространявшие в их домах ужасную вонь. В тот вечер он почёл за благо не только вооружиться, но взять с собой изумруд кардинала, а также изображение святого Людовика.

Он не чувствовал теперь ни того необъяснимого прилива уверенности, с которым однажды презрел опасность, ни знакомого тревожного холодка по коже. Он не думал, что с ним что-нибудь произойдёт. Но поскольку ни разу за всю свою жизнь Людовик не мог с уверенностью сказать, что ему ничто не угрожает, приходилось быть начеку и постоянно держать наготове план действий на любой случай. Вот и сейчас предстояло придумать, что говорить, если вдруг он очнётся от забытья и увидит на фоне неба головы любопытных прохожих. Поразмыслив, он решил, что выйдет из положения, сославшись на чересчур обильные возлияния на пиру — это выглядело бы весьма правдоподобно, так как многие из будущих крестоносцев, ещё недавно произносивших выспренные клятвы, не могли добраться до своих постелей без помощи слуг по причине излишне усердного поклонения богу вина.

Людовик давно уже привык к необходимости предусматривать всё заранее, — так калека привыкает к своим костылям, — и он редко размышлял о том, как приятно было бы вести жизнь обычного человека. И вправду, обычные люди ходят пешком — ин тоже ходит пешком. Правда, они не задумываются об этом, просто идут себе и всё — ну так что же, ему приходится только кое-что уладить и кое о чём позаботиться — и это ему было настолько привычно, что не требовало никаких усилий.

Подойдя уже достаточно близко к дому портных, дофин заметил свет факелов, метавшихся туда-сюда между арками галереи, и тут же до его слуха донёсся поток витиеватых латинских ругательств, тонувший в раскатистом хохоте, сквозь который, в свою очередь, можно было различить звуки десятка европейских языков. В университетском городе, вроде Лувена, такая беззаботная болтовня, молодой и здоровый мужской смех, и в особенности латинская божба, могли значить только одно — а именно компанию разудалых студентов. Вероятно, они на свой лад и по своему вкусу отмечали день клятвы, данной старшими в Отель де Виль. Людовик улыбнулся. Он с удовольствием присоединился бы к ним, но они, пожалуй, нашли бы его недостаточно юным, чтобы чувствовать себя с ним на равных, кроме того, его массивная золотая цепь смутила бы их, а то ещё, не дай Бог, вызвала бы у какого-нибудь молодого повесы, у которого ветер гуляет и в голове, и в кошельке, искушение потихоньку стянуть её и улизнуть, надёжно припрятав её в потайных глубинах широкого рукава студенческой мантии. А это вызовет уличную драку, бессмысленную и крайне нежелательную. И тем не менее Людовик был не прочь купить студентам бочку вина, хотя, впрочем, несколько бутылок им будет достаточно. Ему стало немного досадно, что он не может распить их вместе с ними, не открыв своего имени. Было совсем не похоже, чтобы эти юноши недавно отобедали сорока восемью мясными блюдами. Людовик слегка пожал плечами при этой мысли и, подобно библейскому Левиту, пошёл было своим путём, но тут он заметил, что, собственно, так их развеселило.

Если бы они стравили пару петухов, он не повёл бы бровью — петушиные бои считались вполне приличным развлечением, к тому же птиц можно было потом изжарить.

Если бы они забили камнями собаку, Людовик тоже не стал бы вмешиваться, поскольку знал, что лишь немногие люди относятся к собакам так, как он, да и некоторые из этих тварей были действительно опасны, особенно тощие голодные дворняги, снующие во множестве по улицам в поисках съестных отбросов.

Однако эти молодые люди избивали человека, убогого калеку.

Дофина охватила ярость. Его первым побуждением было выхватить кинжал или меч и перебить хотя бы несколько мерзавцев. Он бы с наслаждением перерезал глотку их главарю, долговязому белобрысому юнцу, который гнусным голосом орал по-английски: «Вот так, бес тебе в ребро!» и «Получай, грязный горбун!», покрывая беспощадными ударами изуродованную спину несчастного, в то время как тот извивался ужом на холодной мостовой, закрывая лицо руками и моля о пощаде.

Людовик, однако, не поддался первому побуждению. Убить студента было бы крайне неразумно. Они пользовались значительными привилегиями, университеты всегда защищали и покрывали их, кроме того, убитый вполне мог оказаться младшим отпрыском или, в крайнем случае, любимым незаконным сыном могущественного иностранного государя или вельможи. Поэтому вместо того, чтобы обнажить кинжал, Людовик проворно и бесшумно подбежал к полукругу, который образовали озверевшие юноши, и неожиданно оглушил одного из них эфесом своего меча. Тот в падении выронил факел, и тогда дофин, подобрав его, принялся размахивать им направо и налево, словно дубинкой. Он кричал, как кричал когда-то на поле брани, тыкал факелом в лица ошалевших студентов, и они в смятении и ужасе отшатывались от него. «Вот тебе, жалкий трус! Вот тебе, малодушный пёс! Вот тебе, гнусное отродье!» — некоторым он обжёг пальцы, другим опалил волосы, но рука его, привычная к ратному делу разила достаточно умело, чтобы не переусердствовать. Внезапно он услышал собственный крик, торжествующий крик, который нёсся вдогонку разбегавшимся в беспорядке, наступавшим на края своей одежды студентам: «Сходите к портному, ребята, пусть он укоротит ваши куртки, и впредь не выходите на улицу без взрослых!»