Чтение онлайн

— Ваше величество, с ним молодой человек, весьма красивый.

— Ты его знаешь? — спросила Бона, удивившись ничуть не меньше камеристки.

— Не сказал, не знаю. Бона нахмурила брови.

— Как некстати. Впрочем, проси, проси. Маршал, поклонившись, уже от порога сказал:

— Явившись сюда по приказанию вашего величества, я осмелился привести и моего родича, каштеляна Станислава Одровонжа из Спровы. В тяжбе моей с Тарновским за имения он главный свидетель. Может подтвердить, что, хотя суд решил в мою пользу, надменный Леливит уступить не желает.

— О распрях между Тарновским и Кмитой уже известно и за пределами отечества нашего, — заметила королева. — Оба мужа имеют заслуги перед Польшей, оба знатны и богаты. Род Одровонжей на стороне Кмиты?

— На стороне справедливости, ваше величество. И готов защищать право и справедливость, — отвечал непрошеный гость.

— Bene. Этого свидетельства пока довольно, — сказала Бона. — Благодарю вас за визит, пан каштелян. — И, выпроводив молодого человека, воскликнула с досадой: — В чем дело? Право же, не понимаю! Позвала вас к себе, хотела побеседовать с вами наедине о важных делах, а между тем мне пришлось любоваться каким-то Аполлоном из Спровы.

— Совсем недавно вы говорили мне, ваше величество, что следовало бы подыскать подходящего мужа для Анны Мазовецкой, — объяснил Кмита. — И вот, не желая тратить слов на похвалы, я решился его показать.

— Преданный нам? Ваш родич красив, весьма красив. Но согласится ли Анна выйти замуж за польского шляхтича, пусть даже он и Одровонж?

— Род этот знаменит, имеет большие заслуги перед династией, — приводил новые доводы Кмита. — Яку б Одровонж вел когда-то наследственные дела Ягеллонов в Чехии.

— Ах, так? Ну что же, следует позаботиться о судьбе нашего Аполлона…

— До меня дошли вести, — добавил Кмита, — что герцог Альбрехт перестал домогаться руки Анны Мазовецкой. Женится на датской королевне Доротее. Остается один Вильгельм. Но полагаю, что в состязаниях, которым покровительствует Венера, победу одержит Одровонж.

Бона колебалась лишь какое-то мгновенье — согласилась она, — попробуем, пан маршал, и таким путем бороться за Мазовию. Отвоюем ее для Августа, для Ягеллонов…

В тот же вечер королева, уже лежа в постели, слушала игру Анны Зарембы. Звуки лютни были чисты и мелодичны, но королева сделала знак рукой.

— Играешь отменно. Однако на сегодня довольно.

— Может, почитать письма?

— К чему? Одно-единственное важное — из Варшавы — не пришло. Короля все нет и нет. А мне так неможется!

— Светлейшая госпожа, вы сегодня прекрасней, чем когда-либо!

— Но он даже не шлет гонцов! Не справляется о моем здоровье, — сердилась она. — Сидит в Мазовии и вот уже несколько месяцев размышляет, отравили Януша или это только наговоры. Все думает, можно ли закончить дознание и похоронить наконец покойника. Вдруг притязания княжны справедливы? Жалобщиков да советчиков у него довольно! Он всех готов выслушать! Только не меня! Не меня!

— Мой бог! А в замке теперь, после столь многочисленных аудиенций у вашего величества, говорят…

— Что-нибудь подслушали? Повторяют? — встревожилась Бона.

— Этого я не знаю, но слышала, о чем люди толкуют. Говорят, что внуки наши, вспоминая наш век, не смогут сказать, что у нас был король-воитель.

— Не смогут сказать. Не понимаю. А что же они скажут? — недоумевала Бона.

— Королева-воительница, — шепнула девушка. Казалось, Бона взвешивала эти слова, как бы оценивая свое влияние на короля. Анна, чувствуя, что сболтнула лишнее, бросилась целовать госпоже руки.

— Простите, ваше величество. Я виновата, не следует слушать и повторять вздор, которым тешат себя придворные, карлики и шуты.

— Вздор? — Бона задумалась. — Мне самой бы это не пришло в голову, но… Воительница! Это звучит. Ни об одной аглицкой или французской королеве такого никогда не говорили.

Губы ее шевельнулись, казалось, она с трудом сдерживала улыбку. Анна опустила голову, но вместо упрека услышала одно-единственное слово:

— Выйди.

После трагической смерти Януша двор только и занимался злословием, в ходу были и недобрые шутки Станьчика. Отравительница Радзеёвская, после того как слуги ее были наказаны, скрылась. А впрочем, говорили люди, кто знает, быть может, она вернулась в Краков? Обучает своим наукам карлицу Досю? Да и дочь италийской принцессы, должно быть, тоже владеет ими в совершенстве, недаром король не спешит из Варшавы домой, наверное, видеть ее не желает? А чего ее благодеяния? Сделав Кшицкого епископом, она совсем утратила чувство меры. Раздавать духовные должности следует осмотрительнее, разумно исполняя волю его величества. Много лет подряд Кшицкий был всего лишь королевским секретарем и вдруг сделался его преосвященством, уехал в Варшаву вести дознание. Зачем? Кого он хотел там защищать или выгораживать? Быть может, ту, к которой слуги то и дело относят блюда с привезенными из Бари темно-оранжевыми апельсинами и спелыми, сочными лимонами, потому что ей, скажите на милость, нужно поддержать силы для счастливого разрешения от бремени. Кто такой Одровонж и зачем Кмите понадобилось представлять его королеве?

Любимым развлечением итальянских придворных королевы были музыка и танцы, балы, о которых больше всего потом в Бари судачили и на которых дамы могли блеснуть красотой, нарядами и даже, по примеру Беатриче, подыскать себе достойного мужа, человека богатого, а быть может, даже и сановника. А тем временем на Вавеле было тихо, как в гробу, но слабость и недомогание не могли спасти Бону от злословия обойденных ею или же тех, кто на себе убедился, как страшен ее гнев.

А королева меж тем, не догадываясь о недоброй молве и слухах, которые Паппакода, так и не назначенный управляющим, предпочитал передавать всем, кроме своей госпожи, часами прогуливалась по галереям под руку с сопровождающим ее Алифио.

— Глупее медиков никого нет. Ходить велели побольше, — говорила она сердито, — будто ходьба поможет мне родить сына. А как он нам нужен в этом страшном двадцать шестом году! Столько бед сразу: и смерть Януша, и нашествие турок на Венгрию. Было бы хоть какое-то утешение — второй сын.

— Придворный астролог… — начал было Алифио.

— Ах, не называйте его имени! Это глупец! Есть какие-нибудь вести из Буды?

— Увы, турки подошли к самому Могачу. Трудно предугадать, захочет ли Людвик встретиться с ними у стен этой твердыни, в чистом поле или же, напротив, укроется в крепости…

— Я ничего не смыслю в военном искусстве. Иногда даже жалею об этом. Быть может, я могла бы тогда помочь королю советом…

Алифио молчал, Бона окинула его испытующим взглядом.

— Я знаю, о чем вы думаете: что король об этом не жалеет. Разве не правда?

— О, ваше величество… — попытался было он возразить.

— Не вздумайте говорить неправду. У вас это скверно получается, — оборвала она его. — Ну что же, остается просить бога лишь об одном: чтобы король побыстрее вернулся из Мазовии. Наверное, он захочет быть дома при рождении второго сына?

Но и эти расчеты не оправдались. Король возвратился из Мазовии уже после того, как Бона, измученная многочасовыми болями, открыла глаза и шепотом спросила:

— Принц?

Но стоявшие у ее постели медики молчали, и тогда она, с трудом подняв голову, повторила громче:

— Королевич?

Анна, держа в руках запеленатого младенца, подошла к ее ложу.

— Подойди ближе! — торопила королева. — Сын?

— Принцесса, и прехорошенькая, — робко сказала девушка.

Усилием воли Бона приподняла голову повыше и взглянула на протянутого ей ребенка.