Чтение онлайн

Становление двойного персонажа

Наконец, с XIII в. под Брунгильдой стали понимать двух совершенно разных персонажей: с одной стороны, это была королева Франции, погибшая страшной смертью, с другой — сверхъестественная и мстительная героиня германского эпоса. Более обе этих фигуры уже никогда не сливались.

Образ, созданный «Большими французскими хрониками», сначала имел величайший успех. В 1350-х гг. эта история привлекла Боккаччо, сочинявшего трактат «О несчастьях знаменитых мужей». В обширной главе он вывел Брунгильду, рассказывающую (от первого лица!) о своей жизни, осуждении и смерти{1061}. Однако Боккаччо достаточно вольно толковал источники, которыми располагал. Например, ему показалось, что два коня, к которым привязали королеву, должны бежать в противоположных направлениях, и поэтому Брунгильду не волочили по земле, а разрывали, как итальянскую преступницу XIV в. Произведение Боккаччо быстро нашло широкое распространение, и появился даже французский перевод под названием «Des cas des nobles hommes et femmes» (О происшествиях, с благородными мужами и женами). С конца XIV в. вошли в обращение иллюминированные рукописи. Впервые появилась специфическая иконография Брунгильды, где преобладал мотив королевы, разрываемой лошадьми.

Однако, похоже, уже пошел процесс реабилитации. Так, в Отёне по-прежнему почитали память основательницы, а самое позднее в XV в. монастырь Сен-Мартен оказался в состоянии предъявить саркофаг — якобы гробницу королевы. Монахи нанесли на него надпись, восхваляющую невиновность покойной и ее сердечную дружбу с Григорием Великим. Поскольку оставались серьезные сомнения в том, есть ли там прах, 25 августа 1632 г. этот монумент торжественно вскрыли. Немного пепла, кусочки угля и колесико шпоры вполне позволили признать останки подлинными. Во всяком случае, настоятели заведений, которые, как считалось, основала королева, заявили, что полностью удовлетворены{1062}.

Однако Великому веку в целом интересней были знаменитые женщины древности, а не средневековья. К тому же Людовик XIV недолюбливал Меровингов, и когда ему принесли утварь из гробницы Хильдерика, отца Хлодвига, он отправил эти предметы в кабинет медалей. Только в начале XIX в. королева франков по-настоящему вышла на первый план в искусстве. Ее история была в 1811 г. перенесена на сцену — в трагедии, окрещенной «Брунгильда, или Наследники Хлодвига». Драматург Этьен Эньян, претендовавший на лавры Расина, исказил сюжет из «Книги истории Франции», чтобы тот соответствовал правилу трех единств. Он также постарался соблюсти приличия, необходимые в классическом театре, ценой таких исправлений истории, которые иногда удивляют. Так, в пятом действии Хлотарь II обрекает Брунгильду на истязание, но благословляет на царство Теодориха II, давая ему добрые советы по управлению. Прабабке, которую убивают за кулисами, потомок произносит надгробное слово:

Через два десятка лет Огюстен Тьерри завершил воссоздание образа королевы, включив его в свою крайне впечатляющую интерпретацию книги Григория Турского, названную им «Рассказами из времен Меровингов» [195] .

Германо-скандинавская героиня, в свою очередь, с последних веков средневековья ушла в тень. Слишком склонная к насилию и, может быть, слишком связанная с язычеством, Брюнхильда уже не могла прельщать. Только с появлением движения немецких романтиков публика вновь приобрела вкус к эпической литературе. Однако лишь Рихарду Вагнеру мы обязаны пробуждением спящей девы, которую он сделал одной из главных героинь «Кольца Нибелунга».

Эта грандиозная тетралогия, сочиненная в третьей четверти XIX в., представляет собой смелый синтез «Песни о Нибелунгах», «Старшей Эдды» и некоторых заимствований из саг. Вагнер объединил образы Сигрдривы, Брюнхильд и Брюнхильды, чтобы создать новый персонаж — Брюнгильду (Brtinnhilde), валькирию и любимую дочь бога Вотана. Как изложить в нескольких словах либретто оперы, представление которой занимает шестнадцать часов? Если все предельно упростить, можно сказать: Брюнгильда узнает, что Вотан страстно желает рождения человека, свободного от оков судьбы; но он не вправе допустить подобной угрозы космическому порядку. Из любви к отцу Брюнгильда сама нарушает запрет, и на свет появляется ребенок по имени Зигфрид. Однако Вотан должен покарать дочь за это преступление. Из валькирии Брюнгильда низводится в ранг простой смертной, и ее заключают в огненный круг. Тем временем Зигфрид растет и становится ожидаемым героем: он убивает Фафнера, великана, превращенного в дракона, побеждает Вотана, которого встретил на пути, не узнав, а потом освобождает Брюнгильду, в которую влюбляется. Но, на величайшую беду этой пары, Зигфрид в кладе дракона взял кольцо, над которым тяготеет ужасное проклятие. Находясь проездом при дворе короля Гунтера, герой выпивает приворотное зелье, которое заставляет его потерять память и изменить Брюнгильде. Та мстит, требуя смерти возлюбленного. Хитрый Хаген спешит организовать убийство, чтобы завладеть кольцом. Тогда Брюнгильда понимает свою ошибку и кончает с собой на костре Зигфрида, пламя которого вздымается, поджигая дворец богов. Что касается кольца, оно заканчивает путь в Рейне, откуда его первоначально извлекли. Вагнеровская героиня ежегодно совершает подвиг, зачаровывая публику Байрейта, и по сей день воительница с трагической судьбой остается образом, связанным с именем Брунгильды. Но, несомненно, последней эволюцией этот персонаж обязан не столько естественному вызреванию мифов, сколько мысли Вагнера, бывшего революционера и социалиста, вернувшегося к комфортной жизни. В самом деле, его Брюнгильда — в чистом виде порождение его эпохи. Скорей атеистка, чем язычница, она олицетворяет любовь, которая противостоит развращающей силе денег и в конечном счете побеждает их, жертвуя жизнью. Думается, трудно найти фигуру, более далекую от настоящей Брунгильды.

История меняется в зависимости от того, кто ее рассказывает. И существует много способов рассказать об очень долгой жизни такой королевы, как Брунгильда, жизни, вместившей столько противоречивых событий.

Ее царствование можно описать как правление образованной женщины, которая старалась сохранить римские ценности и в конечном счете пала жертвой окружающего варварства. Брунгильда в самом деле принадлежала к некой западной элите, смело пытавшейся спасти от умирающей цивилизации то, что еще было возможно. Благодаря ей и ее окружению авторитет государства, принцип справедливого налогообложения, античные принципы государственной службы, всеобщий характер писаного права и классическая литература пережили вторую молодость. Поэт Венанций Фортунат был одновременно очевидцем и порождением этого imitatio imperii, возведенного в ранг политической программы. Он имел все основания славить Брунгильду как самую римскую из варварских монархинь.

Однако королева франков была еще и женщиной, лишенной любых ностальгических чувств. В VI в., полном опасностей, овдовевшая иностранная принцесса не осталась бы в политической жизни надолго, если бы не умела приспосабливаться к менявшейся среде. Так, приверженность принципу государственности не мешала ей собирать группировку «верных» людей, а желание сохранить всеобщее налогообложение сочеталось у нее с умением сформировать домениальную вотчину. Даже в судопроизводстве строгое применение законов подменялось третейским судом и посредничеством, и если некоторых магнатов сломили, по отношению к другим королевская власть шла на неслыханные компромиссы. В результате монархиня, описанная Григорием Турским, предстает прежде всего ловким политиком, отличающимся удивительной гибкостью и прагматизмом.

А вот папе Григорию Великому казалось, что он находит в Брунгильде черты мечтательницы. В любом случае он полагал, что переписывается с женщиной, способной разделить его мечты о будущей Европе. Заблуждался ли он? В конце VI в. франки начали в духовном отношении отдаляться от империи, чарующей, но хищной, и сближаться с апостолическим престолом, признавая его новым арбитром европейской игры. Кроме того, миссии в Англию и церковная реформа в Галлии были предприятиями опасными, но Брунгильда с энтузиазмом участвовала в них, хотя знала, что результатов можно дожидаться всю жизнь. Впрочем, деятельность политика надо оценивать с дальней дистанции, и нельзя не признать, что королева, как правило, обладала великолепной интуицией: ее инициативы по большей части способствовали укреплению средневекового христианства.

Брунгильду можно также представить облаченной в пурпур некой незавершенной империи или озаренной огнями зарождающегося средневековья. Но ее царствование можно живописать и более мрачными красками, и это будет не менее правомерным. От ее имени, а иногда и по ее приказу территорию Галлии не раз опустошали войны, притом что ее сборщики по-прежнему требовали подати, ставшие для населения невыносимыми; если Герману Парижскому или Григорию Турскому удалось добиться послабления для своих городов, сколько других в этом не преуспели? И церковная политика имела теневую сторону: разве намерения ирландского монашества были менее искренними, чем у римских реформаторов, когда Брунгильда решила его обезглавить? Крестьянам Италии, которых истребляли только потому, что надо было найти занятие для франкской армии, васконам и другим независимым народам, земли которых включили в состав меровингского королевства силой, Эгидию и его друзьям, назначенным на роли предателей в интересах австразийской Realpolitik, и многим другим противникам, изгнанным, казненным, убитым или покончившим с собой, история тоже представлялась совсем в ином свете. И написанию этой истории способствовала та же Брунгильда. Фредегар и агиографы VII в. при всей их пристрастности сохраняли память о реальных трагедиях.

Однако биографию монархини нельзя сводить к истории ее королевства. Пусть даже Брунгильду почти пятьдесят лет воспринимали как королеву франков, родилась она вестготской принцессой. Она была наследницей такого неоднозначного человека, как ее отец Атанагильд, король, который сначала обеспечил византийцам победу на Западе, а потом стал их самым заклятым врагом. А как расценивать влияние ее матери, о которой источники вспоминают столь часто? Гоисвинта в свое время высоко ценила власть. Четыре десятка лет она передавала королевскую легитимность сменявшим друг друга мужьям, устраивала для потомков браки по всей Европе и вела дипломатические переговоры на равных с мужчинами. Но, чтобы удержаться у власти, она также сеяла раздор между Леовигильдом и его старшим сыном Герменегильдом, а потом между своим пасынком Реккаредом и епископом Толедским. Может быть, от такой матери Брунгильда и усвоила правила жестокой игры, где почти не было места сантиментам.

Но была ли королева франков только политиком? Родившись арианкой, она стала настоящей католичкой; благочестивый характер ее круга чтения и почитание ею святого Мартина представляются бесспорными. Что касается церковных заведений в Отёне, основанных с большим размахом, они не просто отвечали потребностям в престиже: эти творения старости скорей были последней авантюрой женщины, которая пыталась обрести спасение души после долгой жизни, посвященной выживанию тела. Или это было не более чем иным выражением единственного пристрастия — к власти? Ведь эсхатологическая цель, которую предложил Брунгильде Григорий Великий, состояла в том, чтобы «воцариться в вечной жизни, как [ныне] среди людей»{1063}. Всю жизнь Брунгильда копила сокровища, прибегала к политическому милосердию и расширяла сферу влияния. Перед лицом смерти она приняла те же меры. Собирая реликвии, по-христиански прощая врагов и добиваясь, чтобы за нее вечно молились клирики и святые, она приобретала средства, чтобы получить доступ в рай во славе.