Чтение онлайн

Из лагеря никто выходить уже не решается. Ни по берегу, ни в лесу на охоте не сделать ни шагу, чтобы на тебя не напали. Еды после смерти доброго Малопе жестоко не хватает. Лоренсо думает, что надо захватить в плен человек пять-шесть туземцев и научить их кастильскому языку. Иначе мы никогда не сговоримся... Пусть несколько индейцев станут нашими переводчиками. Это старая идея Альваро, против которой всегда стоял Мерино-Манрике: тот утверждал, что дикарей нельзя пускать в форт. Ведь тогда они поймут, как нас мало. Лоренсо же полагает, что нужно пойти на этот риск, чтобы получить возможность общаться. Он послал два десятка своих людей, чтобы поймать индейских мальчиков. Впрочем, приказал им заманивать детей в шлюпки подарками, не применяя силы. Если мальчики окажутся неспособными к нашему языку, мы потом обменяем их на свиней и кур.

Индейцы, которые теперь очень бдительно охраняют свою деревню, встретили посланцев Лоренсо копьями. Несколько человек они даже ранили. Хуже того: в погоне туземцы так приблизились к лагерю, что Лоренсо пришлось совершить вылазку, чтобы прикрыть наших. Индейцы убежали. Но Лоренсо и ещё шестеро солдат вернулись ранеными. Брат получил стрелу в ногу.

По совету с ним, Альваро немедленно ответил карательным походом. Никак нельзя давать индейцам наслаждаться успехом и давать им подумать, что мы слабы.

Итак, Лоренсо без всякой передышки отправил ещё два десятка людей, но теперь уже с приказом жечь дома, каноэ, посевы — уничтожить и разграбить деревню Малопе и все индейские деревни поблизости.

Сейчас их хижины пылают, а наши люди возвращаются. Туземцы убежали в лес, но сначала пытались обороняться. Среди наших насчитывается ещё восемь раненых. К тому же вернулись они без провианта: кладовые оказались пусты. Всю живность туземцы забрали с собой. И даже кокосы с бананами.

Итог дня: сегодня, в пятницу 13 числа, воины Малопе победили нас трижды. Сначала солдат, которые должны были взять “переводчиков”. Потом Лоренсо и его людей у форта. А потом карательную экспедицию.

Колонисты, не скрываясь, жалеют о полковнике. Лоренсо — о солдатах, бывших на “альмиранте”, о лошадях, оружии и всем военном снаряжении, которое везли на “Санта-Исабель”.

Марианна, перевязывая ему ногу, призналась, что о лошадях жалеть уже не приходится.

Лоренсо в последний раз отправил Диего отыскивать следы корабля вокруг вулкана. Диего вышел на фрегате и должен вернуться, самое позднее, через две недели. Его обязанности в лагере, пока его нет, исполняет Луис.

Не знаю, Петронилья, сколько ещё времени я смогу продолжать это письмо. Но понимаю: мне надо записать все события, пока и на это не потеряла силы.

Когда мы сходили на берег, люди были полны надежды. Теперь же их дух упал ниже некуда. Все хотят отплыть отсюда. И я первая! Но дело в том, что никуда отплыть мы не можем. А этого солдаты и колонисты понимать не хотят! Постоянные нападения индейцев и наши непрестанные распри замедляют необходимую починку судов. Если верить Киросу, мачты наши сгнили. Такелаж “Сан-Херонимо” ничуть не лучше, чем был на “альмиранте”. Кирос говорит, что надо рубить деревья для замены рангоута, прясть лианы вместо пеньки на тросы, чинить паруса. И ещё множество дел он велит сделать прежде, чем выйти в море. После смерти Малопе у нас стало мало воды. Мало провизии. Кирос ещё уверяет, что вернуться в Перу мы не можем: ветры, которые пригнали нас сюда, не дадут развернуться обратно. Что мы вообще не знаем, сколько может продолжаться ожидающее нас путешествие. Сколько дней, сколько недель, сколько месяцев от нас до Соломоновых островов?

Рана в бедре у Лоренсо не заживает. День ото дня эта язва, которую Марианна не успевает чистить, становится только шире. Углубляется и разрастается. Стрела была смочена каким-то чёрным, клейким веществом, от которого мясо гниёт.

Петронилья, такие плохие вести я тебе доверяю, и так давно они плохи, что долго я даже не смела взять в руки перо. Нет, говорю я себе. Это уж слишком, твержу я... Нет, не могу описать тебе, что происходит с нами...

Как признаться тебе, что в первое воскресенье октября вокруг церкви появилось три десятка крестов, что могилы доходят до моей двери, что Байя-Грасьоса сегодня — просто кладбище, клоака и лагерь смерти? Как объяснить тебе, что у нас осталось от силы полтора десятка людей, способных нас защищать? А если бы индейцы это знали! На самом деле, Петронилья, стоит им только чуть приналечь на ворота форта, чтобы ворваться сюда и всех нас перебить. Лоренсо борется, как может. Пытается поддерживать порядок, делает всё, чтобы мы выжили. Но он терпит мученические страдания. Нога его в гангрене. Диего на фрегате ещё не вернулся. Кирос же, кажется, ничего не может сделать: солдаты не оставляют ему никакой возможности освободиться и заняться делами “Сан-Херонимо”. Они не доверяют ему. Следят за ним, шпионят... Люди думают, что при недостатке провианта Кирос уже наметил себе любимчиков среди колонистов и в один прекрасный день сбежит на “капитане” со своими матросами. Что до меня, я не считаю его способным на такое коварство. Его происки тоньше и не так очевидны. Но откуда мне знать? Паруса он оставил на борту: они хранятся в моей каюте, где я сейчас не живу.

С тех пор, как мы переехали в лагерь, Альваро не вставал с постели. Он говорит, что прибыл сюда не править, а умирать».

— Ты не умрёшь, Альваро, по очень простой причине: ты не можешь оставить меня одну... Нельзя тебе умирать!

— Братья твои сделают всё, что нужно... Лоренсо — человек очень разумный.

Исабель не стала говорить ему, как тяжело ранен Лоренсо, как мучает его нога в гангрене...

Настала ночь, и резиденция погрузилась во тьму. Кругом ни проблеска света. На улице тоже. Черно, как чернила, как вар. Луна поднялась было на востоке — еле заметный бледный серп — и скрылась. Затмение.

Погрузившись у ложа Альваро в собственные тревоги, Исабель не замечала, какой шум поднялся в лагере. Она и понятия не имела, что люди перед своими циновками падали на колени. Что мужчины громко стенали, уткнувшись лицами в грязь. Что женщины плакали. Что дети цеплялись за матерей, обратив лица к небу. Что кругом царила паника. До неё ничего не долетало: ни крики ужаса, ни молитвы викария Эспиносы в церкви. Даже самого затмения она не заметила.

Она только следила за тем, как дышит муж, как судорожно ходит его грудь. Слышала только одно: хрип, раздававшийся в его лёгких. Видела только одно: слабеющее дыхание, колыхание, которое, боялась она, вот-вот прервётся. И она тоже холодела от страха. Теперь она знала, что Альваро, может быть, не доживёт до утра. Через несколько часов...

На протяжении всех бессонных ночей Исабель никогда не теряла надежды. Альваро сильный человек. Его сложение не поддавалось горячкам. Раз она не спит, раз не оставляет его, раз окружает заботами, раз кормит, раз поит, раз баюкает, раз говорит о мире, раз сидит тут рядом с ним, раз оберегает его — Смерть его не похитит.

Но этой ночью ей не нужно было видеть его, даже трогать было не нужно, чтобы понять: сердце её любимого человека вскоре перестанет биться.

Исабель коснулась раздувшихся пальцев. Горячего покуда плеча... живого тела...

— А ещё Кирос, — через силу продолжал он. — У тебя будет Кирос, он тебя выведет. Великий капитан, истинный христианин.

Она согласилась:

— Да, главный навигатор у нас хороший. Лучше не бывает. Не тревожься.

— Бог меня наказал, что я не таков, как благородный Кирос...

«Самый благородный, — подумала она, — самый истинный христианин и великий капитан — это ты!»

Она обволокла мужа взглядом, в котором было столько любви и жизни, что он от этой великой нежности закрыл глаза, сам полон сострадания, раскаяния и тоски.

— Не тревожься, — повторила она и ласково погладила ему лоб. — Всё будет хорошо.

Он собрал последние силы и открыл глаза. Она помогла ему приподняться на подушках.

— Послушай... — выдохнул он, схватив её за руку. — Послушай. Мне недолго осталось... Когда я умру, солдаты и колонисты захотят принудить тебя оставить Санта-Крус. Не уступай им. Не повторяй моей ошибки. Я слишком дорого заплатил за первое моё упущение!

— Какое упущение, Альваро? Ты никаких упущений не делал.