Чтение онлайн

Гуторм, любивший вздремнуть в середине дня, когда солнце стояло высоко, был сонным и просто слушал, как я молила отца простить шалости брата. Решив, что отец удовлетворен моими молитвами, я стала просить прощения для себя — ведь меня обуревали желания, противоречившие его планам. У меня не было никаких оснований считать, что нынешний визит Сигурда имеет какое-то отношение ко мне, но я всем сердцем надеялась: он приехал, чтобы просить у братьев разрешения жениться на мне. Нам с Сигурдом исполнилось по восемнадцать, — мы как раз достигли возраста для раздумий о браке. Но в тот самый момент, когда я умоляла отца послать мне знак о перемене его решения, я знала наверняка, что мое желание глупо. По пути в Сабаудию отец, уже предчувствовавший свою кончину, ясно дал понять братьям: его единственная дочь должна вступить только в тот брак, который послужит интересам бургундов. Мы уже были в прекрасных отношениях с франками и от брака с ними ничего не могли выиграть. Решение отца не стало для нас сюрпризом, потому что еще в Вормсе, когда речь заходила о моем замужестве, имя Сигурда не звучало ни разу. После смерти отца Гуннар, человек более суровый, чем отец в дурное время, взялся напоминать мне о его желаниях. Брат велел мне не встречаться с Сигурдом наедине, случись тому навестить нас.

Я привела Гуторма к священным дубам, которые росли недалеко от нашего дома, позволила ему прилечь и положить голову себе на колени, пока пела песнь о Бальдре. Я знала ее наизусть, мне нравилось, что я могу петь ее и предаваться грусти и жалости к себе. Бальдру однажды приснилось, что он принял жестокую смерть. Проснувшись утром, он рассказал об этом Фригг, своей матери. Поскольку Бальдру никогда не снились подобные сны, Фригг поняла, что это было предупреждением. Она обошла все живое: луну, солнце и землю, день и ночь, ветер, огонь и воду, дерево и камень, реку и гору, цветы, птиц и зверей, прося всех их поклясться, что они не причинят вреда Бальдру, доброму богу невинности и света. И все живое поклялось этого не делать. Только у одной омелы забыла Фригг попросить это обещание. Однажды она вспомнила о своем упущении, но лишь пожала плечами, потому что никто не станет ожидать зла от безвредной омелы.

Как же тогда повеселились боги! Они бросали в Бальдра камни и стволы деревьев, горящие факелы и многое другое, но все эти предметы не долетали до Бальдра и падали у его ног. Никому эта игра не приносила столько радости, как самому Бальдру. Однажды коварный Локи, который знал об омеле, потому что сам заставил Фригг забыть о ней, сделал игрушечный лук для Гота, слепого бога. Вложив вместо стрелы омелу, Локи указал Готу, куда стрелять. Из-за слепоты Гот не участвовал в этой игре и теперь был рад, что его пригласили. Он смеялся, когда омела взмыла в воздух. С ним смеялись все остальные. Но когда омела ударила Бальдра, и тот пал замертво, все замолчали. Все, кроме Локи и Гота. Их хохот громом разносился над каждым холмом, каждой долиной, каждой землей всех миров.

Гуторм уснул. В который раз я подумала, что он очень похож на невинного Бальдра и так же, как он, уязвим. Оторвав взгляд от его милого лица, я увидела, как мать спускается от дома, неся в одной руке кувшин с молоком, а другой — придерживая что-то, завернутое в полу ее юбки. Она улыбнулась, посмотрев, как спит Гуторм, но когда она передавала мне хлеб и сыр, достав их из складок юбки, стала серьезной.

— О чем они говорят? — спросила я, стараясь не выдать своего волнения.

— Ни о чем таком, что касалось бы тебя.

У меня оборвалось сердце, но я приняла хлеб и сыр, пытаясь казаться спокойной. Гуторм открыл глаза и, увидев еду, быстро сел и присоединился ко мне. Мать тоже немного поела, но мысли ее были чем-то заняты, и она то и дело оглядывалась на дом.

Мы закончили, и мать, стряхнув крошки с колен, поднялась на ноги. В солнечном свете ее стареющая белая кожа казалась тонкой, а морщинки возле рта и бровей — глубокими.

— Когда мужчины выйдут, — строго сказала она, — жду тебя на кухне. Не мешкай, поможешь мне печь хлеб. Сегодня вечером его понадобится много.

— А когда они выйдут?

— Я думаю, скоро, — ответила она, потом повернулась и направилась обратно в дом.

Гуторм закрыл глаза и тут же снова уснул, по-прежнему положив голову мне на колени. Я оперлась спиной о дерево и тоже собиралась последовать его примеру, но мысль о том, что Сигурд находится где-то рядом, не давала мне покоя. Я смотрела на двери нашего дома и ждала. Спустя некоторое время дверь отворилась, и наружу вышел гном, чтобы потянуться в свете солнца. Мне было некуда спрятаться, поскольку голова Гуторма все еще лежала на моих коленях, поэтому я просто затаила дыхание и стала глядеть в сторону, надеясь, что он меня не заметит.

— Эй, девочка! — услышала я и поняла, что меня увидели. Я подняла Гуторма и встала. — Скажи слугам, чтобы привели лошадей, — потребовал Реган.

— Вы не можете так скоро уехать, — выпалила я, не задумываясь.

Мне казалось, мать дала понять, что франки останутся на ночь. Но Реган лишь засмеялся и вернулся в дом.

Я выполнила его просьбу и поторопилась назад. Я как раз стояла среди дубов, когда мужчины покинули дом и сели на своих коней. Сигурд вышел последним, но по обе стороны от него стояли Гуннар и Хёгни. Поэтому я не посмела подойти к Сигурду, а оставалась возле деревьев, пока он меня не заметил. Увидев меня, он сделал почти неуловимый жест подбородком в сторону севера. Если бы за ним в этот момент кто-либо наблюдал, то решил бы, что Сигурд просто смахивает со скулы золотой локон или подставляет лицо полуденному солнцу. Потом он сел на коня и тронулся вперед вместе с остальными. Они поехали через пастбища, в лес, к югу.

— Слушай меня внимательно, братишка, — сказала я, взяв Гуторма за плечи. — Ты должен обойти дом сзади, потом миновать холм и отправиться в лес, к нашему камню-лошади. Оставайся там, даже если услышишь, что тебя позовет мама. Я сама за тобой приду. Мы вместе сядем на коня и уедем в далекие страны. Ты меня понял?

Камень-лошадь был большим валуном, форма которого напоминала голову, спину и круп коня. Я часто водила туда Гуторма поиграть, когда освобождалась от своих обязанностей. Поэтому не сомневалась в том, что брат без труда найдет дорогу. Я повернула Гуторма в правильном направлении, и он, вращая глазами и размахивая руками, бросился бежать. Когда он скрылся из виду, я нахмурилась и пошла к матери.

— Гуторм опять сбежал! — воскликнула я, делая вид, что задыхаюсь от бега.

Мать стояла на коленях возле каменного очага посреди земляного пола. С помощью маленькой железной лопатки она делала в пепле углубления, чтобы испечь хлеб. Обернувшись ко мне, она моргнула.

— Как это могло случиться? Он же был с тобой!

— Да, но все произошло так быстро. Привели лошадей, потом вышли мужчины, и… Ой, наверное, все дело в гноме! Я думаю, Гуторм увидел его и испугался.

Мать вздохнула, чтобы дать мне понять, что недовольна. Потом медленно встала и двинулась к двери. Я пошла за ней и увидела, как она поворачивает голову. Инстинктивно я глянула в том же направлении и заметила Грипнера, сидящего на длинной скамье возле стены. Он повернулся лицом к стене и прикрывал рот сложенной чашечкой ладонью. Я бросилась к нему и низко поклонилась.

— Добрый господин, простите меня. Я не видела вас, иначе бы…

— Иди, иди, — перебил он меня, и, когда махнул рукой, я заметила, что он улыбался.

С трудом сдерживая смех оттого, что Грипнер знает о моем секрете, потому что у него был дар чтения мыслей, я выбежала на улицу и присоединилась к матери. Она заслоняла рукой глаза от нестерпимого солнечного света.

— Позвать его? — спросила я.

— Не надо. Он нас и так слышит. И если бы собирался вернуться, то давно бы уже это сделал, — ответила она и медленно повернулась, осматривая округу. — Ну что ж, видно, придется тебе поискать его. Твои братья и франки поехали на охоту. Как жаль, что приходится отправлять гостей на охоту за собственным ужином. Были времена, когда мы просто… — Мать прервала себя на полуслове и коснулась своих повлажневших глаз. Потом опустила руку и обернулась ко мне. — Иди, пока он не убежал далеко, — сказала она. — И поторопись обратно. Мне нужна твоя помощь.

Обосновавшись в новых землях, братья отправили троих наших вольнонаемных к франкам, чтобы сообщить им о невероятном событии, отметившем смерть моего отца, и передать карту, на которой отмечен путь в Сабаудию. Один из братьев, Хавел, самый старший из троих, всегда был добр ко мне и, не зная о том, что отец повелел мне забыть о своей любви к Сигурду, спросил, не хочу ли передать что-нибудь для него. В тот момент остальные братья находились поблизости, поэтому я попросила сказать Сигурду о том, как красивы наши новые земли и что мы с Гутормом нашли укромное местечко для игр к северу от нашего дома, в березовой роще. Так я надеялась дать ему знать, что, поскольку наша дружба все еще не благословлена, я нашла место, где мы могли бы встретиться наедине.