Чтение онлайн

— Как ты думаешь, кто мог подарить его Диане? — спросила Сьюзи, промокнув салфеткой глаза.

Рэйчел пожала плечами:

— Не знаю. Нам больше ничего не удалось узнать о браслете. Но ты не должна винить себя. Это ужасное бремя. — Она посмотрела на пустой стакан Сьюзи. — Заказать тебе еще?

Сьюзи покачала головой:

— Нет. Лучше я больше не буду. Я же за рулем. Но с твоей порцией я тебе помогу.

Рэйчел даже не притронулась ко второму стакану, поэтому Сьюзи отлила половину содержимого себе и отхлебнула.

— Ты уверена, что сможешь сесть за руль? — обеспокоилась Рэйчел.

— Конечно. Подумаешь — два джина с тоником! Я сразу могу сказать, что ты городская. На селе все ездят подшофе.

По дороге до «лендровера» Сьюзи Рэйчел думала о том, что, наверное, надо попытаться отговорить приятельницу от вождения автомобиля в таком состоянии, но что-то ей подсказало, что та не послушается.

— Спасибо, что выслушала, — сказала Сьюзи, садясь на водительское место. — Ты первый человек, которому я обо всем этом рассказала. — Она громко шмыгнула носом, вставила ключи в замок зажигания и бросила сумку на пассажирское сиденье. — И ты права: я понимаю, что глупо винить себя в смерти Дианы. Это все из-за того, что мне ее ужасно не хватает. — Она захлопнула дверь.

Когда Сьюзи отъезжала, Рэйчел увидела, что та опять плачет.

Весной 1935 года, когда на деревьях на площади Вашингтона распустились свежие молодые листочки, Мэри и Жак расстались по-настоящему: они разделили имущество и переселились из своего милого дома на съемные квартиры неподалеку. Мэри ждала, что после объявления о разрыве супружеских отношений многие люди из ее окружения от нее отвернутся, но большинство друзей поддержали ее. Они, как и раньше, приглашали ее на разные мероприятия и частенько пытались свести с одинокими мужчинами из числа своих знакомых, отчего Мэри чувствовала себя неловко. С Жаком они на развод не подавали и остались в дружеских отношениях. Примерно раз в неделю она приглашала его на ужин, беспокоясь, что он плохо питается.

Мэри нравилась богемная атмосфера Вилладжа, где в бывших подпольных питейных заведениях — «спикизи» — часто собирались художники и писатели, а почти в каждом квартале был джазовый клуб или маленький театр. Ее новая квартира находилась на четвертом этаже здания из красно-коричневого песчаника на Бликер-стрит. От площади Вашингтона его отделяло всего несколько улиц. И Мэри, сидя на пожарной лестнице, наблюдала за жизнью вокруг, которая кипела в округе дотемна.

Она постоянно писала Уоллис и, читая ее ответы, пыталась между строк узнать, как подруга разбирается в тонкостях взаимоотношений с двумя мужчинами сразу. Мэри подметила, что Уоллис всегда писала именно о принце. Эрнест редко удостаивался упоминания. Похоже, его роль свелась к обязанностям сопровождающего, чтобы Уоллис могла находиться в Форте Бельведер все выходные и при этом не вызывать любопытства прессы. Ни одна живая душа, не вхожая в круг общения принца, не заподозрила бы ничего дурного в том, что в списке гостей, опубликованном в «Придворном циркуляре», значатся мистер и миссис Симпсон. В британских газетах ни разу не появилось и намека на инсинуацию, а вот американские пестрели статьями о «принце Уэльском и его американской подруге миссис Симпсон».

Мэри обрадовалась до умопомрачения, когда Эрнест сообщил в письме, что летом приедет по делам на два месяца в Нью-Йорк, и выразил желание увидеть ее. Она искренне ответила, что будет вся в его распоряжении, и спросила, не приедет ли с ним Уоллис. Ответ она знала еще до того, как он пришел: Уоллис проведет лето с принцем. Он пригласил ее погостить на виллу в Каннах, но на этот раз в компании не было тети Бесси, чье присутствие помогло бы соблюсти благопристойность, и Мэри понимала, что слухов будет не избежать. Уоллис будто больше не интересовала ни своя собственная репутация, ни мужнина.

Эрнест прибыл в Нью-Йорк жарким днем в конце июля 1935 года, и Мэри пришла на пристань ветре-чать его. Он спускался по трапу загоревший за время путешествия и выглядел таким спокойным, каким Мэри его давно не видела, словно бы приехал в отпуск.

— Ты появился как раз в самую жару, — поприветствовала она его из-под белого солнечного зонтика. — Голубое небо и длинные солнечные дни. Какая досада, что тебе надо в офис.

— Я постараюсь освободиться пораньше, — ответил он; — Всегда очень приятно прогуляться около воды летним вечером и понаблюдать, как мимо, пыхтя, проплывают паромы.

— Ты навестишь Доротею и дочек? Они ведь уже достаточно взрослые.

Эрнест открыл дверь такси и поддержал Мэри за руку, пока она садилась.

— Одри тринадцать, и я, конечно же, буду видеться с нею как можно чаще, — пояснил он. — А Синтии уже двадцать один, и я редко получаю весточки от нее.

Мэри вспомнила, что Синтия не была дочерью Эрнеста, а родилась у Доротеи в предыдущем браке.

— Я надеюсь, ты будешь заезжать ко мне, как только у тебя выдастся свободный вечер, — сказала она. — Считаю своей обязанностью сделать все возможное, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Ты не возражаешь, если мы начнем с ужина прямо сегодня?

— На самом деле, — улыбнулся Эрнест, — я не представляю, чему я мог бы обрадоваться больше.

Мэри попросила повара приготовить американские блюда, которые нравились Эрнесту: креветки по-креольски, жареную курицу по-мэрилендски, кукурузный хлеб и гритс с овощами. Она пригласила еще две супружеские пары, и разговор шел о новых зданиях, которые построили в Нью-Йорке. Эрнесту не терпелось взобраться на Крайслер-билдинг и на Эмпайр-стейт-билдинг, которые он видел только снаружи, и Мэри заявила, что тоже хотела бы побывать в этих небоскребах, и добавила:

— Мне нравятся завитушки в стиле ар-деко. Когда глядишь на них, кажется, что острые углы выглядят старомодно.

Улучив момент, когда гости отвлеклись, Мэри и Эрнест продолжили разговор об Уоллис, и Мэри спросила, живет ли та такой же бурной жизнью, как и полгода назад.

— Даже более чем, — ответил Эрнест с ничего не выражающим лицом. — Просьбы Питера Пэна весьма необычны, и он почти не оставляет ей свободного времени. Я автоматически кланяюсь, когда переступаю порог собственного дома, предполагая, что он может оказаться там, как, собственно, всегда и бывает.

— Я очень переживаю, как бы британская пресса не прицепилась ко всей этой истории и не превратила вашу семью в объект насмешек. Неужели Уоллис это никак не волнует?

Эрнест пожал плечами:

— У нас практически нет времени на то, чтобы поговорить об этом. Я уж и не припомню, когда проводил вечер с женой. Порой я вижу, что внимание принца становится ей в тягость, но мы-то с тобой знаем, что она пользуется привилегиями своего положения, так что все это дело хрупкого равновесия.

Она действительно очень устает от необходимости постоянно «присутствовать».

Мэри хотела расспросить Эрнеста о его чувствах, но манера, в которой он отвечал ей, не располагала к еще более личным вопросам. Скорее всего, он помнит, как она пыталась отговорить его связываться с Уоллис много лет назад, так что она будет последней, кому он захочет довериться.

Дружеские отношения, подарившие им столько радости в Лондоне, снова возобновились. Когда у Эрнеста было свободное время, Мэри заходила к нему в офис на Бэттери-парк ближе к концу дня, и они шли пешком, наслаждаясь видами на Нью-Йоркскую бухту. Вечерами вместе ужинали, ходили в гости к друзьям или на концерты, а по выходным либо гуляли по городу и осматривали его постоянно меняющийся архитектурный облик, либо бродили по картинным галереям. Эрнест был консервативен в своих художественных предпочтениях. Ему нравились Тернер, Рембрандт и Гейнсборо, а Мэри обожала современную американскую живопись, представленную в музее Уитни, который находился сразу за углом ее дома.