Чтение онлайн

— Да, да, ты прав! Все войны мира не стоят жизни любимого человека!

— Дорогая моя, счастье мое… такой ответ я и хотел от тебя услышать!

Обняв Марину, он покрыл поцелуями ее лицо. Минуту они стояли молча, прижавшись друг к другу, потом он глухим от волнения голосом произнес:

— Это дороже всего. И это я никогда не предам. Не забуду и о том, что ты славянка и я должен по возможности помочь твоему народу. Я не пойду на службу к консулу, но все равно постараюсь узнать о намерениях Мамая и генуэзцев. Только сделаю это как частное лицо.

— Но что ты скажешь отцу Панкратию?

— Скажу, что недруги оговорили меня перед консулом и тот не берет меня на службу. А вдобавок объясню, что в деньгах больше не нуждаюсь, поскольку получил наследство и теперь никому не хочу служить.

— Наследство — это твой древний клад? Но я боюсь, что мы даже не сможем до него добраться, за нами будут следить.

— Да, и потому нам надо оторваться от феодоритов еще до приезда в Кафу.

— Но как это сделать?

— Я вот что решил… если, конечно, и ты будешь согласна. Мы едем с купеческим обозом в Кафу, но по дороге вроде бы «теряемся». Купцы не будут нас долго искать, опасаясь разбойников. А мы тем временем уедем на побережье. В приморских городах мангупские князья нам не опасны, там хозяйничают генуэзцы. Переждав несколько дней, чтобы купеческий караван ушел подальше, мы отправимся на поиски клада. И дай Бог, чтобы он оказался не сказкой…

— А потом, когда вернемся в Кафу, что мы скажем?

— Скажем, что в дороге заблудились, потом чуть не попали в руки разбойников, спаслись за стенами какого-нибудь города. Да в Кафе феодориты и не посмеют нас допрашивать. Главное — выбраться отсюда. Здесь, на плато, мы как в плену.

— А если по дороге нас кто-нибудь узнает? В Сугдее, например?

— Если окажемся в Сугдее, то будем держаться подальше от дома Эраста. Ведь, кроме его слуг, нас почти никто там и не видел. А для пущей безопасности тебе в дорогу лучше одеться мальчиком.

— Да, пожалуй, хотя отец Панкратий вряд ли одобрит переодевание в мужской костюм. Но надо его убедить.

Внезапно порыв ветра залетел в грот, принеся рой мелких снежинок, и Марина поежилась, ощутив холод.

— Ты замерзла? — Донато обнял ее. — Пойдем отсюда в дом, к огню. Мы ведь уже сказали друг другу все самое главное. А о подробностях можно договариваться и в доме.

Они прошли вдоль крепостной стены, спустились по ступенькам к улице. Ветер усиливался, заставляя их слегка пригибаться к земле. Но внезапно Марина, вспомнив нечто важное, остановилась.

— Но если мы отстанем от купеческого обоза, то как будем жить, пока не доберемся до клада? Нам же придется платить за еду и ночлег.

— У меня еще осталось в поясе несколько монет. А на крайний случай… — он быстрым движением расстегнул ворот и показал Марине золотой медальон на цепочке. — Этот семейный медальон матушка разрешила мне продать, если у меня не будет другого выхода.

— Кажется, и я могу внести свою лепту. — Марина коснулась золотых серег у себя в ушах. — На что они мне, если в дороге я оденусь мальчиком?

Они поцеловались прямо посреди улицы, поймав на себе осуждающий взгляд проходившего мимо монаха.

В доме Гавраса отец Панкратий встретил молодых людей нетерпеливым вопросом:

— Ну, вы пришли к согласию?

— Да, святой отец, — кивнул Донато. — Мы согласны на все ваши условия… кроме одного. Я не смогу обвенчаться с Мариной прямо сейчас. Мне надо прежде исповедаться католическому священнику и расторгнуть помолвку, к которой меня принудили в Генуе.

Для отца Панкратия слова Донато явились неприятным открытием. Но после некоторого раздумья он все же согласился с римлянином:

— Хорошо. Обвенчаетесь позднее, в Кафе.

Марина и Донато незаметно, как заговорщики, переглянулись.

Холодные зимние волны набегали пенными гребешками на берег, огибая выступающий в море купол небольшой скалы, на вершине которого стояла сторожевая башня, построенная генуэзцами, чье присутствие в этом греко-готском городке уже ощутимо обозначилось, хотя и было менее заметным, чем в Кафе или Солдайе. Консульский замок — весьма скромный в сравнении с кафинским — возвышался на прибрежном утесе Кале-Поти, у подножия которого располагалась пристань для кораблей. Город назывался Партенит в честь древней богини тавров Девы, именовавшейся по-гречески Партенос. По преданию, жрицей святилища Девы некогда была дочь царя Агамемнона Ифигения, которую богиня Артемида спасла от жертвенного ножа, перенеся на берег Понта Эвксинского, в далекую Тавриду.

Несмотря на небольшие размеры, город, расположенный в благодатной долине, защищенный от ветра медвежьей тушей горы, что называлась у греков Криуметопон (Бараний лоб), а у итальянцев — Камелло (Верблюд), был красив, довольно оживлен и известен по всей Таврике как важный торговый порт. Но здесь не только торговали, а и строили суда, выращивали виноград и фрукты, вели хозяйство в добротных городских усадьбах. А еще город был известен как родина святого Иоанна Готского, защищавшего иконопочитателей и возглавившего в Таврике восстание против хазар.

Так сложилось, что именно Партенит оказался тем местом, где Марина и Донато нашли пристанище, отделившись от купеческого обоза. Когда позади остались окрестности прибрежной горы, напоминающей медведя, и купцы направились дальше, к Лусте, Донато решил: пора! На повороте горной тропы молодые люди словно невзначай отстали от каравана и скрылись за соснами и выступами камней. Туман, окутавший долину, помог сделать их исчезновение незаметным. К тому же купцы из обоза не особенно приглядывали за случайными спутниками, которые присоединились к ним по поручению Космы Гавраса. Сам князь и отец Панкратий пока оставались в Мангупе, что облегчало Донато и Марине осуществить задуманное бегство.

Партенит, как большинство приморских городов, находился под влиянием генуэзцев, но консула сюда назначали не из Генуи, а из Кафы. И хотя договор с татарским ханом на владение побережьем еще не был заключен, генуэзские купцы уже чувствовали себя в городе хозяевами, оттеснившими от берега своих соперников-феодоритов. Впрочем, татарский наместник — тудун тоже не упускал случая напомнить, что Таврика является улусом Золотой Орды, а генуэзцы должны платить хану положенную дань.

Оказавшись в Партените, Донато и Марина сразу же позаботились о том, чтобы стать незаметными, затеряться среди горожан. А для этого прежде всего надо было найти пристанище. Они устремились на постоялый двор, где жили несколько приезжих купцов, ожидавших весны и начала судоходства.

Донато решил для безопасности назваться именем флорентийского купца Ридольфо Черки, с которым приехал в Кафу, а Марину, переодетую юношей, назвать своим братом Марино.

Постоялый двор оказался жилищем неуютным, тесным и довольно грязным. Марина, не привыкшая к столь убогим условиям и брезгливая от природы, отвела Донато в сторону и шепотом пожаловалась:

— Я не смогу тут ночевать, среди этих немытых постояльцев. Смотри, какая теснота, спят чуть ли не друг у друга на головах. И запах от них неприятный. А еще здесь, наверное, есть блохи и прочие насекомые. Да и постели никакой нет, спят прямо на рогоже, а со всех щелей дует.