Чтение онлайн

Офицерами у них были все-таки дворяне — люди несчастные, парии, презираемые блестящими гвардейцами и мушкетерами и не допускаемые в изящный cour carr'ee… Они смотрели на свою службу как на опалу и старались правдами и неправдами отделаться от нее, едва отслужив свой срок. Из крестьян были унтер-офицеры, а капитанских чинов достигали считанные единицы, имевшие из ряда вон выходящие заслуги. Зато это были настоящие командиры. Каждый телогрей знал капитана Гагальяна, командира одного из нижних полков; он был кумиром, идолом, на него только что не молились.

Верхними полками командовал полковник Арвед Горн, дворянин, однако среди дворянства белая ворона. Он, видите ли, заявлял, что дворянин есть не господин, а всего лишь старший брат крестьянина, что дворянину следует не угнетать крестьянина, но руководить им, не преступая границ доброго разума. Злые языки говорили, что ему легко так рассуждать: ведь у него ни кола ни двора.

Телогреи, со своей стороны, считали, что именно полковник Арвед Горн является их подлинным начальником — после короля. Дряхлый, изъеденный, словно проказой, придворной жизнью, граф Крион — для них не существовал. «Наша кукла», — называли они его.

Взвод телогреев под командой сержанта Ариоля Омундсена освободился с караула в Мирионе. Вернувшись строем в казарму, телогреи переоделись и разошлись кто куда. Им принадлежали целые сутки — до завтрашнего полуденного выстрела. Сержант задержался в кордегардии: у командира всегда были дела, которых не было у подчиненных.

Наконец он снял каску и потер челюсть, сдавленную стальными пластинками подбородника. У него была крупная голова с короткими волосами цвета мокрого сена; но в них, как и в больших усах, прикрывающих рот, обильно пробрызнула седина.

Омундсену было сорок восемь лет. Он был родом с острова Ре, и предками его, судя по фамилии, были выходцы из Дании или Норвегии — он этого не знал и никогда не стремился узнать. На острове Ре все были охотниками и рудокопами; и Омундсен был тоже и охотником, и рудокопом. Он завербовался в армию во время богемского похода, похоронив мать. Плакать о нем было больше некому. Он храбро воевал, отличился в боях, и король лично принял его в новообразованный полк телогреев. Из Венгрии Омундсен вернулся сержантом.

Он переоделся в скромное черное платье и стал думать, как бы ему провести свободное время. Собственно, думать было не о чем. На днях он купил книгу «Правдивое гисторическое описание прошлых дней Великой Виргинии, сочинено доктором Адисом Сильванусом на основании древних летописей, с прибавлением философии самого писавшего. Печатано у Альда Грима в Толете»… и так далее. Сержант предвкушал чтение за бутылкой вина: у него, как у всякого, были свои слабости. Чтобы продлить удовольствие предвкушения, он решил немного пройтись.

Надев круглую буржуазную шляпу, он вышел на улицу. Он шел не торопясь. Торопиться было некуда. Как всякий старый солдат, он умел насладиться свободной минутой, и все вокруг доставляло ему удовольствие — и свежий осенний воздух, и высокое серое небо, и желто-багряная листва деревьев, и камни знакомых домов. Мир был красив.

И жизнь была красива. У дверей одного особняка на скамеечке сидела кормилица с ребенком. Омундсен подошел, поклонился женщине и присел рядом с ней, сняв шляпу.

— Какое красивое дитя, — сказал он мягким голосом, неожиданным для его сурового облика.

— Да, он красавчик, даром что ему всего четыре месяца, — откликнулась кормилица. — Весь в мать, золотце мое.

— Дайте мне подержать ребенка, — попросил он, — вы устали. Он теперь спит, я не потревожу его.

Кормилица осмотрела незнакомца; его вид внушал доверие. Сержант осторожно принял на руки живой сверток. Младенец безмятежно спал в своем шелковом коконе; видны были, только его пухлые щечки и нос, круглый, как пуговка. Омундсен умиленно разглядывал его.

— Милый птенчик… — тихо сказал он. — Сейчас ты милый, но кем станешь ты, когда вырастешь?.. Скорее всего, беспечным гулякой и бретером, но и у тебя, возможно, будут дети, такие же, как и ты теперь… Скажите, чей это ребенок?

— Это сын кавалера Шелавара, сударь, — ответила кормилица. — Я выношу его на воздух, а то что ему за толк лежать в душных комнатах? Скоро наступят холода, вон уже и листья облетают.

— Да, листья облетают… — задумчиво повторил сержант, тихонько покачивая ребенка. — Таков от века установленный порядок мира. Человек рождается, возрастает, совершает добрые или злые дела, и умирает, оставив по себе добрую или худую славу… Природа же бессмертна. Она умирает и возрождается без конца, зато и в славе ей Господом Богом отказано…

Женщина смотрела на него с удивлением.

— Кто вы, сударь? По одежде вы будто ремесленник, а говорите, как священник…

— Я солдат, добрая женщина, — сказал Омундсен. — Священник учит людей, как жить, солдат убивает людей. Но он должен знать, за что он убивает. И солдат всегда верен своему долгу.

Однажды утром сиятельный герцог Марвы, первый министр двора, войдя к себе в кабинет, обнаружил на ворохе бумаг записочку, даже не свернутую от постороннего глаза. Впрочем, она мало что говорила: на ней стояла только дата — 20 октября, и сверху пририсованы были довольно игривые крылышки. Увидев бумажку, всесильный министр ухмыльнулся и задумчиво опустился в кресло.

— Сегодня девятое, — пробормотал он. — Однако…

Он сидел, с удовольствием ощущая поднимающийся во всем теле холодно-горячий озноб, как перед верным выигрышем, который сам лезет в руки. Ему надо было встать, подойти к бюро и из тайного ящика вынуть некий список, но герцогу Марвы не менее других было ведомо наслаждение предвкушения.

— Торопятся… — бормотал он. — Торопятся жить, торопятся умирать… Это их право, да, это их право…

Наконец он встал и вынул список. Долго изучал его. Затем с улыбкой гурмана отметил несколько имен.

— Но как кстати, господа, — шептал он при этом.

Отставив руку, он долго любовался крестиками, сделанными и в списке.

— Кстати, господа, очень кстати! — шепотом воскликнул он, беззвучно ударив кулаком по столу.

В этот вечер телогреев выстроили — всех, свободных от очередного караула. Им велено было взять огнестрельное оружие и как можно больше зарядов. Они получили приказы и с наступлением сумерек тихо, поодиночке (это было подчеркнуто особенно: собраться незаметно) разошлись по назначенным постам. Они перекрыли все улицы, ведущие к Аскалеру.