Чтение онлайн

— Думал, старый чёрт Трандуил перебирает со своей паранойей, раз я не чувствую тебя в этом мире, что скрывает свои пути… думал, что примерно в это время вы должны подъезжать к Эрин Ласгалену… был поражён.

Смутно припомнила, что, пока я гужевалась над сыном, по обе стороны зеркала изъяснялись на квенья, больше матом, и сыпали громами и молниями. Ну да, ну да, есть такой словарь приличного человека, и в нём словосочетание «я о…уел» настоятельно рекомендуется заменять другим — «я поражён».

Ганконер, которого было начало развозить, ощутимо собрался и взбодрился, и, похоже, был полон идей — даже я это видела. Окружающие, кажется, видели это гораздо получше и совсем не радовались. Во всяком случае, только Ганконер вкрадчиво, с лаской в голосе пропел, что у нас есть дитя и совершенно естественно матери быть с ним, я не успела согласиться (мне это тоже казалось очень естественным и желанным), как вступил владыка Элронд, так же вкрадчиво:

— Богиня выразила желание погостить в Лотлориэне до следующего Самайна, — и я в очередной раз удивилась пластичности лица Ганконера: вместо сахарной безмятежности тут же был явлен ужасающий лик Темнейшего — и при этом он продолжал бережно держать младенца.

Голос шуршал, как чешуя змеи, затаившейся во мраке:

— Элу Элронд, вам, конечно же, известно, что мне нет хода за Завесу, но ведь это только мне… — и, с вежливой улыбочкой: — Я доплюну, если захочу. А я захотел.

Испугалась. Не насмешило даже совершенно неиспуганное ворчание Глорфинделя:

— Теперь понятно, у кого она научилась плеваться…

Вспомнила, как в одной книжке татарский хан так же змеино прошелестел, что малахаем докинет из Орды до Москвы. И русский князь обречённо подумал, что в малахае том три тумена. Тридцать тысяч всадников. А сколько орков в Ганконеровом плевочке? Подобралась, пытаясь высказаться вежливо и обиняками, но вышло, что вышло. Сама удивилась, как резко и испуганно звучит голос:

— Я против! И я считаю, что мир в Лотлориэне и его существование в целом гораздо важнее, чем моя жизнь!

Осеклась, когда Ллионтуил, до этого сидевший тихонько, уловил интонацию и забеспокоился, подал голос и потянулся ко мне. Ганконер улыбнулся ему с невыразимой нежностью, поукачивал, молча, и похоже, о чём-то размышляя. Мягко, с легчайшим укором вздохнул:

— Что ж, возлюбленная, ты сможешь продать мне свою жизнь столько раз, сколько захочешь. Я понял, не стоит унижать меня… более явной демонстрацией своей силы.

Удивилась, спиною ощутив сочувственные взгляды — не в мою сторону, на Ганконера! Как будто это я тут самый страшный зверь, а не Темнейший только что угрожал нашествием орочьих орд! Высокородные ещё и завздыхали понимающе. Слов не было, и я только запыхтела возмущённо.

— Эру Ирдалирион твой консорт, Блодьювидд? — Ганконер смотрел мне за спину внимательно, как потревоженная кобра, пытающаяся понять, в кого вцепиться.

Неприятный холодок, поселившийся было в груди, моментально расползся по всему телу. Была почему-то унижена и оскорблена вопросом — но напугалась ещё больше и очень быстро, проглотив оскорбление, ответила:

— Нет, — глухим голосом, чувствуя, как щёки начинают полыхать.

Он с удивлением поднял брови:

— Нет? Он спас тебя, вывел из орочьих пещер, вы были вместе целый месяц — и нет?

Подумав: «Я ещё и живу с ним, и молочко по утрам пью, сидя вместе на ветке», вслух не сказала больше ничего. Подробности были точно лишними.

Ганконер, однако, не унимался:

— Неужто эру Глорфиндель? — кажется, он и правда хотел понять.

От неприятного объяснения спас упомянутый Глорфиндель:

— У богини нет консорта, — Ганконер просветлел лицом и повернулся ко мне, желая что-то сказать, однако Глорфиндель внушительно добавил: — Но она пообещала погостить в Лотлориэне до следующего Самайна. Слово было сказано.

По Ганконеру было видно, что он заколебался. Ну да, для эльфов сказанное слово иногда имеет вес уже свершившегося события.

Владыка Элронд, похоже, как опытный дипломат, решил ковать железо, пока горячо и возгласил с елеем в голосе:

— Кроме того, путешествия по Арде вещь опасная, богиня едва не погибла… только случай спас, к чему такой риск? К тому же есть мнение, что в Мордоре Блодьювидд снова начнёт развоплощаться, — и рукой повёл эдак с драматизмом, а я поняла, что, скорее всего, про полезность для моего здоровья Феанорингов Темнейшему не сказали.

Ганконер постоял, подумал, что-то явно для себя решил и наконец тяжело изронил:

— Хорошо. До Самайна, — и, ласково, — Блодьювидд, попрощайся с сыном — ему пора кушать и спать, не стоит нарушать распорядок, — и тут же передал его Халаннар.

Я не знаю, как это вышло и не сделал ли чего Ганконер специально, но Ллионтуил живо сообразил, что его уносят прочь. Такого душераздирающего, безутешного рёва я от него никогда не слышала. Понимала, что ничего ужасного не происходит, и что увижу я его ещё, если сама жива буду — и всё равно рванулась сердцем вслед и завсхлипывала; остановить, однако, не смела. Он там, а я здесь, у зеркала-то долго не высидишь, да и сколько шаманы связь удерживать могут?

Ганконер смотрел участливо, голос подрагивал:

— Богиня, ребёнок страдает без матери. Ты нужна ему, ты нужна нам… — но под этой участливостью чувствовалось удовлетворение стервятника, нашедшего слабое место в ещё неразложившейся дохлятине и собравшегося её рвать, — я вижу, ты довольна жизнью, твои руки и рот вымазаны черникой, и ты сияешь счастьем изнутри… Это хорошо. Радуйся, но помни, что тебе надо вернуться, мы ждём тебя.

Он улыбнулся — только ртом, глаза остались глазами внимательной змеи — и зеркало погасло. С другими присутствующими попрощаться он не удосужился, но, похоже, никто не расстроился — облегчение и радость только что руками потрогать нельзя было. Мда, не всем лапушка Ганконер лапушкой кажется, что уж там.

Вышла из Древа, как люди из кинотеатров выходят: знобит, глаза не могут привыкнуть к свету и чувствуешь, что время там и здесь как будто иначе идёт.

Свидание с ребёнком только растравило душу, она болела, хотелось лечь и умереть — и как-то вдруг начали проявляться на краю сознания звон гонга и монотонное пение шамана, сопровождавшие обряд избавления от печали.

Эру Эльмаэр, встретивший нас, провожая, поймал мой взгляд, и, что-то буркнув под нос, остановил и повернул к себе спиной. Не знаю, что он делал: чувствовала только движение рук надо мною, и что-то он бубнил — но железная лапа, сжавшая сердце, разжалась. Полегчало. Крутой шаман. Посмотрела с уважением и поблагодарила от чистого сердца. Он только вздохнул:

— Не стоит благодарности, богиня. Это было нетяжело, — и, усмехнувшись, двинул кистью: — Пусть тебе будет весело сегодня.

Почувствовала себя букашкой, радостно тонущей в сидре, и засмеялась: из его рукава вылетели золотистые искорки, севшие на мои волосы и на платье. Двинулась, и они всколыхнулись, а потом не спеша снова сели.

— Искры мира Изначального Огня, тебе будет веселее, пока они не угаснут… а там, глядишь, всё и наладится. Ты жизнь, ты счастье — тебе не нужно грустить.