Королевская канарейка
Шрифт:
Покивала, думая, что да, надо уже закатиться в палатку и собралась по дуге снова обойти высокородных (проклятый лосось, надо будет его выкинуть и больше ни-ни!), но тут заговорил Глоренлин. Ему, похоже, интересно было кашеварить, а кашу сегодня делать не пришлось, и все силы были отданы лесному чаю: туда сыпалось всякое — ягоды, листики, какие-то тёмные сухие кусочки; и сейчас он туда чего-то плеснул из тёмного пузырька.
— Выпей на ночь, как раз дошло, — и, не спрашивая, налил и поднёс, преградив путь.
Всё думая о последствиях нечестивого употребления лосося, к питью я не принюхивалась, и тяпнула махом, чтобы Глоренлин долго рядом не стоял — и тут же забыла обо всём. Пыталась не допить, но он как-то очень ловко придержал чашку за донце, и влил всё, что там было. Опытный целитель, что уж.
Постояла, не дыша — а когда удалось вдохнуть-выдохнуть, воздух был огнём и перцем. Глаза слезились, сказать ничего не могла. Глоренлин, наоборот, был сама любезность и говорливость, и сообщил, что он гномского пойла «Извержение Ородруина» в питьё добавил. Буквально капельку. Но, поскольку в неразбавленном виде там все девяносто градусов, вышло немножко огненно, но это и хорошо, для тепла и сна спокойного.
«Извержение Ородруина» и мысль, что завтра я стану разить рыбным перегаром, разом сделало меня из озябшей женщины женщиной очень горячей. Во всех смыслах.
— Мы договорились… — почти без голоса от возмущения, — что больше никакого наркоза!
— Договаривались только насчёт магии, а тут чистый натуральный продукт! В «Извержение» интересные лекарственные средства добавляют, «слёзы гор» и слизь улиток подземных, великолепно для обеззараживания и заживления ран… а тут ты, и я подумал…
— Да, мысль хорошая, — благостный голос короля заставил призадуматься, стоит ли скандалить.
Рассудив, что лучше сдержаться, таки прошла в палатку — и на входе была поймана за пояс штанов.
— Не надо так пыхтеть, — король уже задирал тунику и прикладывал тёплую ладонь к нижней части спины, — крестец немного болит, да?
Снова покивала и старалась не дышать в его сторону, пока шло лечение. Он выпустил так же неожиданно, как ухватил. Уже залезая, обернулась — против света не понять было, но показалось, что его ноздри насмешливо трепещут. Ожидала мерзкой шуточки, но король смолчал и только послал воздушный поцелуй:
— Спокойной ночи. Усыплять не стану, «Извержение Ородруина» справится.
И они всё-таки захохотали, как гиены, а мне совершенно нечем было крыть — заползла, повертелась на полу, уминая лапник, подложенный под него для мягкости, и укуталась в одеяло, ожидая сна — «Извержение Ородруина» и правда притягивало к земле и делало тело ватным.
Кто-то заботливо с той стороны прикрыл полог палатки, и зыбкий свет костра, видный в щель снизу, тут же пропал — видно, сразу и потушили. Чтобы не привлекать внимания.
Лежала, вытянувшись, и уютно было так, что хотелось немного продлить момент засыпания. Болтаясь на грани сна и яви, услышала тихий разговор: видно, эльфы спать не пошли, в темноте сидели. Ещё немного удивилась, что владыка умеет так по-змеиному шипеть:
— Не сходи с ума, шаман… Этот мост, там только мышиного оркестра с музыкой не хватало! Поберегись, иначе умрёшь раньше, чем сможешь стать достойным противником! Я понимаю, пламя согнёт кого угодно, но уж ты-то всегда был стоек!
Похоже, Глоренлин, слушая, думал о своём и молчал, только чётки потрескивали. Потом всё-таки рассеянно сказал:
— Да, её сила чудовищна… и ведь ни о чём не жалеешь…
— Это да… — владыка невесело усмехнулся.
Установилось молчание, потом приглушённый голос аранена (вернулся, я всё думала, где его по темноте носит) произнёс:
— Он идёт за нами. В зверином обличье. Путает следы, сторожится — но я чувствую его.
Трандуил сквозь зубы выругался на квенья, Глоренлин смолчал.
Утречко было бодрым, с лёгким морозцем и хрустящим ледком. Что удивительно, гнумское пойло оставило после себя ощущение праздника в теле и можжевеловый привкус во рту — ничего страшного. Всё-таки надо больше целителям доверять.
Но лосось давал себя знать. Надо его выкинуть. Подумала, а выкидывать не стала — корзину с торчащим хвостом навьючили уж. Попыталась после завтрака снова отмыть руки в Андуине — сопровождавший Глоренлин сердобольно подал какой-то пахучий стебелёк, посоветовав мыть с ним.
Свеженамытые руки подмерзали, но пахнуть перестали, и я с надеждой поглядела на Трандуила — не возьмёт ли к себе. Он только головой покачал, и я со вздохом пошла к своему оленю. Он тоже вздохнул… гораздо тяжелее, чем я; с пренебрежением так, с нарочитостью — и неохотно опустился. Что-то не складывается у меня с оленями. Впрочем, не сбрасывает, укусить не пытается, команды кое-как слушает — и на том спасибо.
Эльфы были напряжены, лошади шли на хорошей рыси, и было как-то не до разговоров совсем.
Утром на меня упало письмо, и я его снова не поймала, но аранен протянул руку и легко подхватил падающий свиток. Письмо Силакуи подбодрило, и я его читала и перечитывала до полудня; потом глазела на пейзажи — болотистая местность перешла в поля и перелески, и я совершенно не понимала, куда мы едем. По дороге переправились через несколько речушек — наверное, притоков Великого Андуина, на островке посередь которого мы провели ночь. Возникало ощущение, что мы какой-то странный круг делаем, а не вперёд движемся. Глоренлин ехал неподалёку, его тоже в центре кавалькады держали. Вперёд он выезжал только когда мост наморозить требовалось, но уж больше таких представлений не устраивал, это были просто ледяные растрескивавшиеся горбы, по которым кое-как можно было переправиться.
Я бываю проста, но иногда и усложняюсь, и тут поняла, что дело нечисто:
— Мы пытаемся от кого-то скрыться?
— Да, прекрасная. От медвежонка Бьярки. Он преследует нас… я так думаю, что в его предках погулял эльф, и он… узрел пламя. Старейшину Бёдварда мы проверили — он не лгал, говоря, что видит тебя всего лишь человеком.
— Может, он продолжает любопытствовать… говорили же, что маленькие Беорнинги любопытны… — мне не хотелось думать о том, что кто-то, подобный Бёдварду, может видеть меня так, как видят эльфы.