Чтение онлайн

— Жёстко! Не надо так!

Он совсем не понимал, и у него было такое лицо, будто он бутылку коньяка в одиночку выпил, и на него подействовало. Невидящие глаза, тяжёлое стонущее дыхание. Подхватил руками под зад, прижимая всем весом, не давая выворачиваться, жадно оглаживая ноги, и я чувствовала теплой кожей металлический холод его наручей, и, спустя секунду, как одну ногу он поднимает повыше, на уровень своей талии, придерживая за ту самую злосчастную ляжку, и уже безо всякого сопротивления начинает безумные толчки, шепча:

— Жёстко! Жёстко!

Согревшись его пламенем, я перестала чувствовать жёсткую землю; а жёсткое кое-что доставляло необыкновенное удовольствие. Не говоря уже о лестности сознания, что мои неловкие провокации действуют так феерично)

Как он стонал! Всекался в тело, как будто хотел войти весь, и трясло его так, как будто кончал всем телом. Лежал после этого, довольно долго, как мёртвый, всей тяжестью на мне. Когда пошевелилась, он умоляюще вздохнул:

— Нет-нет, не надо, я ещё не всё, — и ахнул, когда последние судороги сжали низ его живота.

Слегка отойдя и ожив, принц, покрывая беспорядочными ласками, шептал:

— Сладкая, ты не можешь сердиться, ты же сама, сама… я не в силах был воспротивиться… боги, как ты пахнешь, — и, гладя ляжки, со смешком, — очень женственные, сама нежность… ты когда про это спросила, у меня просто планку сорвало. Ты сердишься?

Поколебавшись, отвергла желание вздыхать и закатывать глаза, изображая невинную жертву насилия: виноватый вид принца был приятен и забавен, но ему, наверное, всё это таким не казалось.

Тело чувствовало себя очень празднично, и радость вскипала шампанским в крови. Хотелось глупо смеяться и кричать от счастья, и я только засмеялась в ответ, целуя его.

— Богиня, светает. Если ты хочешь успеть на завтрак, надо спешить.

— А ты?

— А меня и лембасы устраивают. И твоё общество, без никого. Может, не поедем?

С надеждой так спросил. И меня тут же начали устраивать сухари.

Уже никуда не спеша, радуясь миру, как будто раскрасившемуся цветными карандашами, и своей свободе в этом мире — воскресной, каникулярной, вдруг почувствованной, полоскалась в воде, распугивая пронзительно голубых стрекозок, толкущихся в воздухе. Иногда поглядывала на Леголаса, потихоньку собиравшего имущество и засёдлывавшего лошадку. Да, возлюбленный мой и правда по-кошачьи не любит воду. И любит человеческих женщин… Бродила по берегу голышом, обсыхая и радуясь, что мелкий, плотно убитый водой песочек совершенно не липнет к ногам. И думала, каким это место будет в конце октября, в ненастье, когда тёмные волны будут выбрасывать на берег обломки веток и камышей, и всё будет другим — и таким же прекрасным, потому что я смогу приехать сюда с Ним, и буду всё так же счастлива. Эльф любит всю человеческую жизнь.

Молча потянулась к нему, позволив подхватить себя, и притихла. Не спрашивала, куда мы едем — не всё ли равно? Конь глухо постукивал копытами по зарастающей, покрытой шелковистой серой пылью дороге между цветущими, кипенно-белыми ромашковыми лугами, и слышалось сухое трещание кузнечиков да скандальное чириканье крохотных пташек, гнездившихся в траве.

— У тебя были человеческие женщины?

Немного смутилась, спрашивая, но он просто ответил:

— Да. Четыреста двадцать четыре года назад. Был в Эсгароте по делам, увидел жену одного чиновника и влюбился.

Затаив дыхание от любопытства, ждала продолжения, но он молчал. Не удержавшись, умоляюще спросила:

— И?

— И она ответила мне взаимностью. И я украл её. Отвезти во дворец не мог, отец не понял бы. Выстроил в лесу дом, убивал для неё оленей… был счастлив.

А уж она-то, наверное, как счастлива была… Чуть не заплакала, позавидовав этой счастливице. Мало кому из людей достаётся пережить взаимность в таких делах — и как же она должна быть ослепительна! Быть замужем за нелюбимым, увидеть мельком эльфийского принца, быть раненной в сердце, молчать об этом, кому ж расскажешь-то — и вдруг!

— А её родственники, а муж?

— Её мать знала, бывала у нас, а от неё и другие узнали.

— И что?

— Я тотчас дал бы удовлетворение любому, кто выразил бы неудовольствие. Но никто не выражал.

Ага, то есть убил бы. Понятно. Мужик, у которого князь эльфов увёл жену, вряд ли хотел умереть. Но о чём думали и о чём говорили, можно догадаться: а-а-а, фэйри воруют человеческих женщин, презирая даже святость брачных уз! Представляю эти бодрые сплетни.

— Ты любил её всю её жизнь?

— Да. И потом тоже.

Интересно, а как же: он оставался всё таким же юным, но она-то старела? Или быстро умерла?

— Она долго прожила?

— По меркам людей — долго. Семьдесят шесть лет.

Я только вздохнула, подбирая слова, но он ответил на незаданный вопрос:

— Да, я любил её всё это время и видел такой же прекрасной, как в первый день. Эльфы видят не только зрением… Печалился, отмечая признаки увядания, нездоровья и старости — я понимал, что она оставит меня, это было больно. Настал день, когда она умерла. Я похоронил её, сжёг дом и больше никогда не бывал там. И до сих пор покровительствую её роду — они уже не помнят, почему. Человеческая жизнь коротка, и память тоже.

Я всё-таки зашмыгала носом, сочувствуя ему и завидуя той, другой, и желая оказаться на её месте. Сама себе удивляясь, отмахивалась от виноватых утешений — мне ведь хорошо живётся и счастлива я, но жадность заставляет хотеть пережить свою жизнь — и вот эту ещё. Видеть свои стареющие руки в его вечно юных, слышать, как он врёт, что я всё так же прекрасна, быть похороненной им в лесной чаще… только не хотелось, чтобы он горевал обо мне после моей смерти. После неё пусть будет свободен и счастлив. И любим другими.

Я бы и ещё поплакала, с удовольствием так, но остановилась, поняв, что некуда девать сопли. Платка не было, а бить соплёй о землю в присутствии Леголаса почему-то не хотелось) Начала дышать ровнее и успокоилась; с удовлетворением поняв, что сопли перестали мешать, тихо вздыхала от полноты чувств, окутанная ощущением его тела рядом, и иногда поёрзывала.

Всё-таки мальчики телеснее девочек, даже если это эльфийские мальчики) Удивлённо вздохнула, когда в ответ на невинные поёрзывания сзади в меня упёрлось недвусмысленное свидетельство его возбуждения — мы же недавно? На моё удивление принц только тихо засмеялся, покусывая за ушко, и распустил шнуровку у меня на воротнике; его горячие ласки не оставляли сомнения, что он намерен продолжить, а не успокоиться. При этом поползновений остановиться и лечь не было.

— Позволь… — сквозь зубы, тихо.

О чём он просит? Неужто прямо на лошади собирается овладеть?

— Но как? — я даже представить себе не могла технику процесса… особенно, учитывая, что я в штанах.

Он только прижался сильнее, со стоном выдохнув:

— Я так готов для тебя… позволь мне.

Вздохнула, расслабляясь, но всё-таки оставаясь в недоумении, особенно насчёт штанов.

От которых была избавлена в два счёта. Не успела посмущаться и испытать неудобство, как тёплый ветерок уже обдувал меня, голую ниже пояса. Сконцентрироваться на неприличности переживаемых ощущений и зажаться не могла — его шёпот и ласки пьянили, и вот он уже осторожно заставлял опуститься на его кол. Остановил лошадь, дав привыкнуть к ощущениям, и потихоньку тронул. Её движения отдавались внутри — сквозь возбуждение и стыд мелькнула мысль, что таким могло бы быть соитие с кентавром. Леголас тяжело дышал и целовал меня в шею пересохшими губами, прижимая одной рукой к себе — кажется, он ужасно завёлся. Сам не двигался, но заставлял лошадь идти всё быстрее.