Чтение онлайн

— Ваше величество, что случилось?

— Ханна, он уезжает от меня, — прошептала Мария.

Я недоуменно взглянула на Джейн. Та ответила мне хмурым взглядом, будто это я была во всем виновата.

— Король вас покидает?

— Он едет в Нидерланды. Он уезжает от меня… он меня покидает.

— Ваше величество, — прошептала я, беря ее за холодные руки.

Королева не повернулась ко мне. Она смотрела в темное пространство камина.

— Он не просто уезжает. Он уезжает от меня.

Я подошла к Джейн Дормер. Та продолжала шить, словно королева была ребенком, а она — нянькой, ожидающей, когда дитя закончит капризничать. Мне не оставалось ничего иного, как вырвать из ее пальцев иголку и воткнуть в материю.

— И давно она в таком состоянии? — шепотом спросила я.

— С утра, как только услышала эту новость от него самого, — холодно ответила мне Джейн. — Она стала кричать, что этот отъезд окончательно разобьет ей сердце. Тогда король выгнал всех фрейлин. Он пытался сам успокоить королеву, но не смог и тоже ушел. С тех пор мы с нею вдвоем.

— Наверное, королева и позавтракать не успела? Вы ей не принесли чего-нибудь?

Джейн Дормер сердито посмотрела на меня.

— Думаешь, ей сейчас до еды? А он действительно разбил ей сердце, как ты и предсказывала, — заявила верная подруга королевы. — Помнишь свое предсказание? Я помню. Я тогда принесла ей его портрет. Как я надеялась, что королева увлечется им. А ты посмотрела на портрет и сказала, что этот человек разобьет ей сердце. Так оно и случилось. Мало ей было этого ребенка, так теперь и он уезжает. Забирает всех своих испанцев и едет воевать против Франции. Не мне судить, действительно ли сейчас нужно воевать с французами. Меня потрясает другое. Король говорит своей жене, что собирается на войну с Францией, но не говорит, когда намерен вернуться. Это значит… он просто не хочет возвращаться в опостылевшую ему Англию.

— А что королева? — шепотом спросила я.

— Что она могла сказать? Запретить ему ехать? Она лишь сказала, что он уезжает от нее, а потом заплакала. Так недолго и умереть от горя.

— Может, нам убедить королеву лечь в постель?

— Зачем? Это не разжалобит короля, а любовного влечения к ней у него давно уже нет. Я даже не подозревала, что она так в него влюбится.

— Но, леди Джейн, мы же не можем просто сидеть и слушать рыдания королевы.

— А чем мы ей поможем? — раздраженно спросила Джейн Дормер. — Королева поставила свое счастье в зависимость от мужчины, а он даже не понимает, как ей сейчас нужны его внимание и забота. Он не понимает, каково женщине потерять ребенка, которого она так мечтала родить. Из-за него она лишилась народной любви. А у этого человека нет для нее ни одного слова утешения. Обычной человеческой жалости нет. Увы, ее болезнь не лечится кружкой теплого эля и горячим кирпичом под ноги.

— Думаю, теплый эль и горячий кирпич ей сейчас не помешают, — предположила я, хотя сама толком не знала, что помогает в подобных ситуациях.

— Вот и займись этим, — сказала Джейн. — Я ее не оставлю, иначе она может умереть от одиночества.

Я вернулась к королеве. Мария беззвучно рыдала, упершись лбом в облицовку камина и раскачиваясь взад-вперед.

— Ваше величество, хотите, я схожу сейчас на кухню и принесу вам чего-нибудь поесть и выпить?

Мария уселась на корточки, не поворачивая ко мне головы. Там, где ее лоб соприкасался с камнем, виднелась кровавая полоса. Глаза ее по-прежнему были устремлены в камин. Потом она протянула свою холодную маленькую ладонь и схватилась за мою руку.

— Не покидай меня, Ханна, — сказала она. — Я этого просто не выдержу. Ты знаешь: он меня покидает. Он мне так и сказал. Он уезжает от меня, и я не знаю, как мне дальше жить.

Осень 1555 года

Гринвич был дворцом, где королеве довелось испытать величайшее счастье. Теперь он стал местом ее молчаливых страданий. Прощание с королем оказалось для нее сущей пыткой. Филипп был опытным дипломатом и хорошо знал, как надо обставить церемонию прощания, чтобы на него обрушилось как можно меньше слез и стенаний. Он ухитрился ни на минуту не остаться с Марией наедине, а она не позволяла себе плакать в присутствии придворных. Я видела это своими глазами. Королева напоминала мне марионетку, которая двигалась и говорила, подчиняясь безучастному кукловоду, дергавшему ее за ниточки. Когда Филипп ступил на борт корабля, ниточки разом оборвались, и она рухнула, готовая распасться по частям.

Елизавета прощалась с королем без слез. Улыбка на ее губах намекала на то, что ей лучше известно, когда он вернется в Англию. Скорее всего, замыслы Филиппа неплохо согласовались с ее собственными. У него хватило выдержки не обнимать ее при прощании. Поднявшись на корабль, Филипп подошел к перилам и послал воздушный поцелуй. Жест был вполне невинным, но чувствовалось, что поцелуй предназначался Елизавете, а не сокрушенной сердцем королеве.

Мария перестала выходить на воздух и почти все время проводила в своих покоях, где приказывала закрывать ставни. Она никого не желала видеть, кроме Джейн Дормер и меня. Двор превращался в скопище призраков, преследуемых страданиями королевы. Несколько испанских придворных, задержавшихся в Англии, торопились поскорее отплыть вслед за Филиппом. Внешне они держались весьма учтиво, но чувствовалось: и Англия, и женитьба их господина были лишь паузой в их настоящей жизни, и теперь эта жизнь возобновлялась. Наверное, даже не паузой, а досадной ошибкой, которую они торопились исправить. Когда испанцы обратились к Марии за разрешением уехать, она впала в неистовство, смешанное с ревностью. Она была уверена: они уезжают, поскольку король ее обманул, и они знают, что бесполезно ждать его возвращения в Англию. Королева накричала на них. Испанцы поклонились и в ярости ушли. Фрейлины и придворные дамы разбежались по углам и уткнулись в свое шитье и вышивание, делая вид, будто ничего не слышали. Только мы с Джейн Дормер окружили королеву, умоляя ее успокоиться. Она была вне себя. Пока длилась эта буря, мы с Джейн держали ее за руки, не давая биться головой о деревянные панели, которыми была обшита ее гостиная. Отъезд Филиппа напрочь выбил ее из равновесия. Но еще сильнее Марию подтачивала убежденность, что она потеряла его навсегда.

Когда гнев королевы угас, ее состояние не улучшилось, а даже ухудшилось. Она села на пол, обхватила колени и уткнулась в них лицом, словно девчонка, которую выпороли. Несколько часов подряд мы не могли уговорить ее встать или хотя бы открыть глаза. Мария прятала от нас лицо. Она стыдилась собственного безволия, вызванного любовью к Филиппу. Мне оставалось лишь сесть с нею рядом на холодный пол и молча смотреть, как подол ее бархатного платья темнеет от слез. Мария умела плакать совершенно беззвучно.

За весь вечер, ночь и день она не произнесла ни слова. А еще через день ее лицо напоминало каменную статую. Это было застывшее отчаяние. Когда она появилась в пустой приемной и уселась на трон, ее ждали невеселые новости. Испанцы открыто бунтовали против насильственного удержания их в Англии. Сердиты были и английские придворные. Год назад им казалось, что они будут служить при самом блистательном дворе, искрящемся радостью и весельем. Тогда так оно и было. Теперь жизнь при дворе практически замерла. Не было ни спектаклей, ни танцев, ни игр, ни охот — словом, ничего, что делало королевский двор королевским двором. Сейчас Гринвичский дворец скорее напоминал женский монастырь, возглавляемый смертельно больной настоятельницей. Все говорили только шепотом, причем даже в отсутствие королевы. Гнетущая обстановка не располагала к шуткам и смеху. Королева показывалась ненадолго и торопилась вернуться в свои покои. Мы все играли в странную игру: ожидали возвращения короля, хотя знали, что он не вернется.