Чтение онлайн

Но обычно она решается до того, как субъект слишком глубоко погружается в этот водоворот неразрешимых противоречий. Всегда оказывается, что кому-то нужна какая-то помощь любой ценой, и это даёт необходимый опыт, который соискатель может со временем приумножить.

— Можно ли с уверенностью предположить, что все четыре человека, которые столкнулись с одним и тем же недугом, могли найти какой-то потрясающий ответ, который привёл их в замешательство? — спросил Поллард.

— Кто знает… — раздражённо проворчал Мэйджорс. — Возможно.

— Какой ответ может свести человека с ума? — спросил Джеквелл. — Если человек ищет ответ на конкретный вопрос, и у него нет наказания за отказ от ответа, что тогда?

Мэйджорс наморщил лоб.

— Если бы ответ означал опасность — любого рода?

— Нет, — уверенно ответил Поллард. — Если бы это была общественная опасность, он бы позвал на помощь и сообщил властям. Если бы это была личная опасность, он бы убежал и использовал свой разум, чтобы избежать её.

— А если бы этого нельзя было предотвратить?

Поллард всё ещё качал головой.

— Люди с таким устойчивым характером, как у Кэрролла, не сходят с ума, сталкиваясь с личной опасностью или даже верной смертью. Как насчёт его записей?

— В них нет ничего, что казалось бы выходящим за рамки нормы, — сказал Мэйджорс. — Все те же выводы «никакого эффекта» или «улучшения нет».

— Послушайте, — сказал Поллард. — Вам обязательно использовать эти усовершенствованные детекторы для обнаружения естественного излучения?

— Конечно, — ответил Мэйджорс. — Мы не знаем, что такое излучение Лоусона, и поэтому у нас нет возможности смоделировать его в нашей лаборатории. Что ставит нас в тупик, так это то, что детекторы продолжают обнаруживать эффект Лоусона, находясь в ядерном реакторе, без увеличения уровня шума или сигнала, — Мэйджорс печально улыбнулся.

— То есть, они работают до тех пор, пока ядерная бомбардировка не превратит один из детекторных элементов в другой, который станет неэффективным. Пока что ничто из того, что мы можем ввести в какой-либо из них, не даёт результата.

Доктор Поллард покачал головой.

— Это в какой-то степени помогло, — сказал он. — Но мне ещё предстоит большая работа по завоеванию его доверия и возвращению его в строй. Я думаю, на этом пока всё. Могу ли я снова рассчитывать на ваше сотрудничество?

— В любое время, — сказал Мэйджорс. — Нам нужен Кэрролл, и это не считая того, что он всем нам нравится и нам больно видеть его таким, какой он сейчас.

Конференция закончилась, и доктор Поллард покинул лабораторию Лоусона и медленно направился в больницу, где всё ещё спал Джеймс Кэрролл.

Он молился о чуде. Простой человек, он чувствовал себя невежественным, беспомощным, слепым перед явной незаинтересованностью, исходившей от отключившегося интеллекта Кэрролла. Поллард хотел бы вернуть Джеймса Кэрролла к жизни не столько из-за проблемы излучения Лоусона, сколько ради блага этого человека — и человечества в целом — поскольку Кэрролл был несомненно полезен.

А потом Поллард перестал размышлять на эту тему, потому что обнаружил, что в этой проблеме он ходит по замкнутому кругу. Нужен ли ему сам Кэрролл или он просто хотел узнать, что такое выяснил Кэрролл, что свело его с ума?

Вернуть его к полноценной жизни — значило признать, что его интерес был направлен как на благо науки, так и на благо человека. Наука в случае Кэрролла означала годы интенсивного изучения этой конкретной области.

Он знал, что это рациональное объяснение, и пошёл дальше, признав, что возвращение Кэрроллу полноценного интеллекта означало, что, если человек не восстановит свою способность запоминать факты и работать с излучением Лоусона, его возвращение будет неполным. Вернёт ли он Кэрролла — только для того, чтобы тот снова впал в это редкое состояние амнезии при первом же прикосновении к чему-то — и кто знает, к чему именно?

Поллард покончил с размышлениями и вернулся в больницу.

Но дни шли, а надежды не было. Кэрролл был вынужден признать свою личность, и это было всё. Его разум тщательно избегал любого контакта с излучением Лоусона. На самом деле, любые незначительные успехи, достигнутые Поллардом, мгновенно исчезали, как только упоминался какой-либо этап прежних исследований Кэрролла.

В конце концов Джеймс Кэрролл отправился домой. Поллард больше не мог его удерживать в больнице. Бывший физик приходил каждый день, и Поллард помогал ему строить планы на будущее. Это причиняло глубокую боль, потому что Поллард топтался на месте, не в силах что-либо сделать с недостатком интеллекта у этого человека.

То, что обычный человек воспринимал бы как должное в своей повседневной жизни, Поллард должен был подробно описать в качестве плана. К счастью, у Кэрролла была финансовая независимость — или, возможно, к несчастью, потому что какая-то работа могла бы стать хорошей терапией.

Проблема заключалась в том, что Поллард никак не мог приспособиться к тому, чтобы видеть, как прежний, блестящий Джеймс Форрест Кэрролл работает за гроши, копая канавы или прозябая на рутинной работе.

По мере того, как дни складывались в недели, картина новой жизни Кэрролла закреплялась в сознании мужчины, и он счёл ненужным ежедневно обращаться в больницу за советом.

И доктор Поллард сдался, сам испытывая сильное разочарование.

Джеймс Форрест Кэрролл был вполне доволен собой. Его потребности были довольно просты, а квартира, в которой он жил, намного превосходила их. Его мучили сомнения в том, что он сможет сохранить её навсегда, потому что с деньгами что-то не сходилось.

Он не мог заработать достаточно денег, чтобы содержать её, да она ему и не была нужна. Но она была очень милой, и он смотрел на неё так, как любой нормальный мужчина мог бы смотреть на жизнь в своём идеальном доме, оснащённом всем, что он когда-либо мечтал иметь.

Утром он просыпался по привычке, инстинктивно одевался, а завтрак ему подавала экономка. Затем он выходил из дома побродить. Он видел парки и с первобытным удовольствием наслаждался зеленью и естественным окружением из деревьев, травы и неба. Белки в парке не боялись его, и он находил их интересными. Возможно, он подсознательно завидовал их очевидной приспособленности к окружающей среде.

Однажды он посетил художественный институт, но больше туда не возвращался, потому что ему стало не по себе. То же самое можно сказать и о музее естественной истории, хотя он пришёлся ему больше по душе, чем рукотворное искусство.

На той же улице находился музей науки, который из-за странного расположения окон, портика и ряда колонн обрёл искажённый образ ухмыляющегося гиганта, грозящего проглотить любого, кто войдёт. Кэрролл, не понимая этого сходства, подсознательно боялся этого музея и избегал его, ему даже приходилось переходить улицу, чтобы пройти мимо него.

Однажды его забрали из планетария — он кричал от страха и умолял выпустить его на свободу. Один «эксперт» сказал, что у него клаустрофобия, но он не знал, что в тот момент Кэрролл мысленно находился в глубоком космосе, не имея под собой никакой тверди, и поэтому он начал кричать.