Чтение онлайн

– Почему Вы общаетесь со мной?

– Хм, почему… – неспешно повторил Батори, и на его лице заиграла теплая улыбка, – возможно потому, что ты нравишься мне как человек и потому… что мне больше не с кем… Ты единственный с кем я могу быть самим собой.

– Правда? – распахнул глаза Микаэль.

– Правда, – тихо прозвучал мягкий голос.

Мика смотрел в его глаза, ощущая всем естеством эту нежность и тепло, сквозившее в них. Никто раньше не смотрел на него с такой любовью, и в этот момент что-то дрогнуло у Микаэля в сердце. Оно забилось в груди, щеки вспыхнули и, испугавшись странного прилива, слабые отголоски которого поселились в его душе некоторое время назад, он быстро отвел взгляд, уткнувшись им себе под ноги.

– Как не хочется прерывать такой вечер, но пора домой…

Мика взглянул на Батори, который поднялся и мягко смотрел на него сверху вниз.

– Эм, да, конечно, – несколько растерянно, будучи еще под гнетом странного ощущения, сказал Микаэль и поспешил встать.

Уже спустились сумерки, облачив своей полупрозрачной тканью огромный мегаполис, когда Батори остановил машину и Мика покинул салон.

– Спасибо Вам большое за сегодняшний день, господин Ферид, он был просто великолепным, – улыбнулся он.

– Тебе спасибо… дружок, – произнес Батори. – Увидимся.

– Ага, – кивнул Микаэль и, проводив машину взглядом, пока она не скрылась за углом, вздохнув, поплелся домой, осмысливая по пути все, что с ним сегодня произошло.

Подняв воротник куртки и сунув руки в карманы, Микаэль поглядел на затянутое тяжелыми тучами небо, с которого огромными каплями с невероятной силой хлестал дождь. Казалось, само небо плачет в такой тяжелый день, однако глаза Мики не выпустили ни единой слезинки. Его не трогали даже крики и стенания его рыдающей матери, которые пронизывая воздух, разносились завывающим ветром по полупустому кладбищу, еще больше нагнетая и без того тяжелую атмосферу. Небольшая кучка людей столпилась около свежей могилы; кто-то успокаивал женщину, давая ей стакан, дабы заглушить боль утраты, кто-то стоял в стороне и молча напивался, пользуясь случаем; кто-то просто стоял и с сожалением смотрел на всю эту картину, тихонько или громко причитая.

В день смерти отца, Мика, как подобает сыну умершего родителя, стоял у могилы и безучастно смотрел то на надгробную плиту, то на заливающуюся горькими слезами мать, но чаще возводил взор к небу или устремлял его к горизонту, слыша осудительное бормотание за спиной в свой адрес. В данной ситуации парню все это казалось каким-то глупым маскарадом, притворством чистейшей воды, он даже не мог воспринимать все всерьез.

«Убиваться, тосковать, плакать… Просто смешно… Эти люди – «добрые и самые близкие друзья» – собрались здесь чтобы вдоволь погоревать, упиться своим горем, и хотят чтобы я делал то же самое, отдав заслуженную дань почтения… Хах, и почему же вы такие смешные?… Нет, вы просто идиоты… Вы считаете меня неблагодарной дрянью, не проронившей ни слезинки за своим усопшим родителем, и пускай. Ваше право. Вы можете считать меня кем угодно… Мне плевать…»

Пока длились шумные поминки в их скромной квартирке, где собралось по меньшей мере человек 15-20, почему-то всем вдруг захотелось утешить несчастную вдову, которая осталась совсем одна с пятнадцатилетним сыном, Микаэль сидел в своей комнате, забравшись с ногами на кровать и обхватив колени руками, коснувшись макушкой стены, глядел в окно, за которым от сумасшедших порывов стонущего ветра гнулось дерево, дрожа, будто готово вот-вот треснуть под жутким гнетом не в меру разбушевавшейся стихии. Сквозь приоткрытую дверь из коридора и за стеной, Мика слышал душераздирающие возгласы, доносившиеся из кухни. Но вскоре они стихли, и парень понял, что поминки подошли к своему логическому завершению и обнаружить кого-нибудь в сознании будет поистине невозможно.

Микаэль не чувствовал в этот день абсолютно ничего, и даже угрызения совести не терзали его по этому поводу. Он не видел причин сожалеть о чем-либо и убиваться, предаваясь отчаянию, заглушать вместе с остальными боль потери дешевым пойлом, от которого хотелось только блевать. Он просто переживал этот день, как и все другие, минувшие и сразу забытые, отложенные в самую глубину недр памяти, где их уже не достать…

Шиндо зашел на кухню. Остановившись в дверном проеме, он молча смотрел на свою мать, которая с бутылкой наперевес второй день предавалась своему горю, позабыв обо всем. Мика не чувствовал к ней жалости. Он не понимал ее. Не мог понять. И все же…

– Мам, – тихо позвал Мика и легкой походкой преодолев расстояние от двери к столу, опустился на табурет.

Сделав очередной глоток, она утерла тыльной стороной ладони струившиеся по щекам слезы и перевела взгляд на сына.

– Заговорил? – иронично усмехнулась она. – Наконец-то ты заговорил.

Мика ничего не сказал в ответ, в то время, как женщина снова сделала глоток прозрачной жидкости из стакана и, словно под тяготой осознания, покачав головой, устремила взгляд на стену.

– Ты жестокий, – тихо выдавила она. – Прав был твой покойный отец, ты растешь чудовищем. Как мы могли воспитать такое? В кого ты превратился?… – она закрыла лицо руками, всхлипывая от душащих слез. – Тебе полностью плевать на нас…

– Мама, – попытался Микаэль, но женщина вскинула на него полный ненависти взгляд.

– Тебе плевать на нас! Твой отец! Это же твой отец! – закричала она, словно в безумии. – Умер твой отец, а ты даже не заплакал, хотя всегда готов был рыдать по любому поводу, а сейчас! – она схватила Мику за плечи, продолжая истерику. – Это же твой отец, ты что, не понимаешь, неужели тебе настолько плевать на нас?! Мы же твои родители! Как можно так ненавидеть собственных отца и мать! Что с тобой произошло?! Ты стал чужим!

– Мам, прошу не надо, – немного испугавшись такой реакции со стороны матери, проговорил Мика.

– …Ты не мой сын! Нет! – ее глаза зло сверкнули, и она отпустила его и поднялась. – Я не могла воспитать такого жестокого человека. Я не хочу тебя видеть. Убирайся. – Глухо изрекла она.

– Что ты сказала? – переспросил Мика. – Ты выгоняешь меня из дома?

– Я сказала, убирайся! – гневно крикнула она и, махнув рукой, смела со стола пустые бутылки, которые со звоном разбились, упав на бетонный пол. – Такой как ты мне не нужен! Пошел вон из моего дома! – она указал на дверь. – Чтобы я больше никогда тебя не видела! Я не хочу жить под одной крышей с таким бездушным ублюдком! Пошел вон!

– Ну, раз так, – Мика резко встал, – прощай, мама.

И в чем был, захватив лишь куртку, выскочил из квартиры, не желая больше ни минуты оставаться в этом доме с этой женщиной, смевшей называть себя его матерью. Пусть лучше он будет жить на улице, скитаться по помойкам и голодать, ему не привыкать, но сюда он больше не вернется. Хватит! Эта страница вычеркнута из жизни.

– Что произошло? – присев рядом с Микаэлем на лавку на набережной, серьезно спросил Батори. Еще выходя из машины, он заметил несколько потрепанный, неопрятный вид белокурого юноши.

– Две недели назад умер мой отец, – опустив подбородок на сцепленные в замок пальцы, глядя на полоску горизонта, сообщил Мика.

– Говорить тут о сожалении не имеет смысла, – подытоживая, произнес Батори.

– Естественно, – иронично ухмыльнулся Мика. – О каком сожалении может идти речь, я ненавижу его как бешеную собаку.

– Ты так мне и не ответил, – строго поглядел на него Батори.

– Что тут отвечать, – пожал плечами Шиндо, – на второй день мать выгнала меня из дома. Я так и не стал тем, кого бы они хотели увидеть.