Чтение онлайн

Дворецкий распахнул дверь перед путешественниками. Пьетро высунулся из кареты. Видимо, весть об их прибытии распространилась со скоростью пожара. Толпа горожан обоего пола и всех возрастов ширилась с каждой минутой. Пьетро никак не мог привыкнуть к славе отца, хотя они скитались уже два года, на воротах каждого нового города оставляя шляпы – тот, кто снимал эти шляпы, тем самым приглашал их с отцом к себе в гости.

Пьетро выбрался из кареты, но не прежде, чем убедился, что шляпа его сидит на голове именно так, как нужно, – к шляпе Пьетро относился трепетно, во-первых, потому что она была подарком правителя Лукки, а во-вторых, потому что она являлась единственным украшением его гардероба. Но и дорогая щегольская шляпа с длинным пером не удержала толпу от вздоха разочарования. Пьетро попытался убедить себя, что не его персона вызвала этот вздох. Он почтительно протянул отцу руку.

Длинные пальцы поэта впились юноше в локоть – Данте опирался гораздо тяжелее, чем можно было предположить при взгляде на его сухощавую фигуру. Башмаки Данте коснулись мостовой, и толпа отступила на шаг, вдавив задние ряды в стены.

– Проклятые кареты, – пробормотал великий поэт. – Вот к всаднику толпа никогда бы так близко не подошла.

Джакопо выбрался через противоположную дверь, обошел карету и теперь ухмылялся рядом с отцом и братом. Велев слугам взять багаж, они проследовали за управляющим.

Толпа расступалась в благоговейном страхе. Собрались, чтобы взглянуть на Данте, думал Пьетро; будут потом рассказывать за кружкой вина, как чудом избежали сглаза. Данте действительно смотрел тяжело, но как раз таким взглядом не сглазишь.

Вслед за управляющим Данте, Пьетро и Джакопо прошли под аркой, украшенной массивной костью.

– La Costa, – сказал Данте. – Я совсем забыл. Эта кость – все, что осталось от чудовища, которое веронцы уничтожили в незапамятные времена. Арка разделяет пьяцца делле Эрбе и пьяцца дель Синьория.

Они были в самом центре города.

Узкая улица вывела их на площадь, окруженную как старыми, так и новыми домами. Площадь украшали многочисленные флаги из золотой парчи и шелка, а также представители самых благородных и богатых семейств Вероны. Эти последние, наряженные в гонеллы тонкого сукна или в подчеркивающие стройность фигуры и оттого более модные дублеты, вышли приветствовать Данте Алагьери.

И здания, и флаги, и стройные ряды аристократов были великолепны, но Пьетро глаз не мог отвести от знамени, развевавшегося на центральной колонне. В свете факелов юноша различил вышитую на знамени лестницу о пяти ступенях. На верхней ступени восседал орел с лавровым венком в царственном клюве. У подножия лестницы скалила зубы борзая собака.

Il Veltro. Большой Пес.

Толпа расступилась, и взорам приехавших предстал человек, более похожий на бога, спустившегося с небес. Он был очень высок, чрезвычайно широкоплеч и невероятно тонок и гибок в поясе, словно хлыст. Одежда его, несомненно дорогая, отличалась изысканной простотой – светлая камича [8] тонкого сукна с большим воротником, представлявшим собой два треугольника, сверху фарсетто [9] из кожи оттенка бургундского вина. Спереди на фарсетто вместо традиционной шнуровки поблескивали шесть металлических пряжек. Кольцони [10] были в тон фарсетто, только темнее, почти черные. Сапоги из мягкой кожи доходили до колен; дважды отвернутые голенища образовали изящные валики вокруг стройных икр. На непокрытой голове красовалась грива каштановых волос с несколькими светлыми прядями; казалось, волосы повторяют танец пламени.

Более всего Пьетро поразили глаза Большого Пса. Взгляд, острый, зоркий, ястребиный, не мог принадлежать простому смертному. Даже в темноте глаза Кангранде пронзали синевой, какой не каждый день способны похвастаться небеса. В глубине этой синевы, подобно ангелам перед рассветом, затаился смех.

Кангранде делла Скала со своими приближенными, родичами, союзниками вышел, чтобы поприветствовать величайшего из бедняков вселенной, человека, владевшего только одним богатством – словом.

Данте отпустил руку Пьетро и прошествовал на середину площади. Там он снял свой шаперон [11] и положил его на нижний обрез стены, как делал сотню раз с момента изгнания. Каждый раз от него ожидали речи. Однако поэт знал, когда жесты красноречивее слов.

С облегчением Пьетро наблюдал, как Кангранде наклоняется за немодным шапероном. Тогда-то Пьетро в первый раз увидел знаменитую улыбку Большого Пса, allegria; правитель Вероны снисходительно повертел в руках головной убор Данте.

– Рад приветствовать тебя в Вероне, поэт.

– И я рад, что я наконец в Вероне, – отвечал Данте.

Кангранде откинул голову и разразился хохотом. По его знаку заиграли музыканты.

– Я счастлив видеть тебя, мой господин. Напрасно ты устроил такой пышный прием. Право, не стоило. – И Данте обвел рукой флаги и факелы.

– Должен признаться, это просто совпадение. Гирлянды и флаги приготовлены к свадьбе, которая состоится завтра. Хотя твой приезд – гораздо более знаменательное событие.

– Твои речи, мой господин, по-прежнему льются бальзамом. Но кто же завтра женится?

– Мой племянник. – Кангранде указал на светловолосого молодого человека, уже изрядно навеселе. – Сегодня он отправится на свою последнюю холостяцкую охоту!

– И на кого же твой племянник будет охотиться? – Данте возвысил голос в тон Кангранде.

– Конечно, на оленей!

Акустика круглой площади удвоила хохот. «Не является ли слово „олени“ эвфемизмом?» – думал Пьетро.

Может быть, имеются в виду девушки? Но тут он заметил красивого юношу, темноволосого, великолепно одетого, с маленьким ястребом на перчатке. Значит, под оленями подразумевались олени. Пьетро почувствовал одновременно облегчение и разочарование. Ему было семнадцать.

Данте обернулся.

– Мои сыновья. Пьетро. Джакопо.

Джакопо пытался пригладить волосы. Пьетро поспешно шагнул вперед и уже собрался отвесить изящнейший поклон. Но отец предвосхитил его великолепное движение.

– Пойди распорядись насчет багажа.

И удалился об руку с Кангранде.

Виченца

Утро следующего дня

Граф Сан-Бонифачо, сидя верхом на коне, с холма обозревал стены Сан-Пьетро, пригорода Виченцы. Под панцирем, словно желваки, ходили мускулы старого вояки. Кисти рук, крупные, как окорока, загрубели от постоянного ношения ратных рукавиц, от огня и железа. Крепкие ноги привыкли к тяжести щита, меча и кольчуги. Тяжеловесный граф легко потел и сейчас вытирал платком лицо – румяное, добродушное лицо. Такие лица бывают у лубочных монахов и трубадуров и недвусмысленно намекают на любовь к немецкому пиву. На могучих плечах круглое лицо смотрелось комично и даже нелепо.

По правую руку от графа стены Сан-Пьетро обозревал подеста Падуи, Понцино де Понцони, не только жертва аллитерации, но и вообще жертва. В данный момент подеста был удручен картиной собственного фиаско.

– Неужели ничего нельзя сделать? – в отчаянии пробормотал Понцони.

Граф покачал головой и отер лицо.

– Ровным счетом ничего – пока они сами не обессилят. Попытайся мы сейчас вмешаться – и они заколют нас копьями, а потом заберут наше оружие.

День, начавшийся столь обнадеживающе, обещал закончиться весьма скверно и уже приступил к исполнению своего обещания.