Короля играет свита
Шрифт:
Повозившись несколько мгновений во тьме, Алексей наконец-то нашарил крючок и откинул его.
Дверца, приотворилась, впустив в душное, теплое нутро кареты клуб сырого, не по-весеннему студеного воздуха, а через мгновение этот клуб, как почудилось ошеломленному Алексею, раздвоился и материализовался в темные худощавые фигуры, которые забились в уголок кареты нарочито громко стуча зубами и наперебой стеная:
— Боже мой, как холодно! Мы совсем промокли!
— Ладно, ладно, — насмешливо воскликнула дама.
— Не так уж долго вам пришлось ожидать.
— Недолго?! — возмутилось одно из исчадий тьмы, причем голос его показался Алексею знакомым.
— Да здесь воздух успел насквозь пропитаться распутством. Вы не теряли времени даром, дорогая сестрица!
— Я его никогда не теряла, — промурлыкала та без тени смущения, в то время как Алексей от таких разговоров с охотой провалился бы сквозь землю — в смысле, сквозь пол кареты.
— Должна же я была достойно вознаградить нашего юного героя. Он это заслужил своим героизмом.
— Заслужил, заслужил! — согласился голос.
— Кстати, может быть, время зажечь свет? Должны же мы разглядеть оного героя. Там, на реке, было, сами понимаете, не до того, ну а потом вы слишком стремительно взяли его в оборот.
Послышалось металлическое звяканье, чирканье и через мгновение внутренность кареты осветилась колеблющимся светом дорожного фонаря, висящего под потолком, и его тусклые лучи до такой степени напомнили Алексею о тюремной карете, в которой он ехал вместе с покойным Дзюгановым, что наш герой едва не вскрикнул испуганно. Забился к стене и кидал вокруг затравленные взоры.
Так… эти два худощавых человечка Алексею знакомы. Недавно встречались посреди Невы! Огюст и Жан-Поль, здрасьте, очень приятно.
Впрочем, два “пирата” удостоились лишь беглого осмотра — внимание Алексея всецело приковалось к даме, и он едва сдержал тяжкий, разочарованный вздох, удивившись: руки, губы и обоняние его не обманули.
Пред ним, увы, была не она!
Эта маленькая, а та высокая. Эта худышка, более похожая сложением на девочку, а у той была роскошная фигура. Эта жгучая брюнетка с пылкими черными глазами. А та была русоволоса и голубоглаза.
Все не то, словом… Нет спору, очень мило, но…
И все-таки надо быть справедливым: жизнь Алексею спасла именно эта миниатюрная распутница, пусть она даже совсем не в его вкусе.
А та роскошная красавица, по которой ноет его сердце, навлекла на него большие неприятности, чуть было не стоившие ему жизни, и бесследно исчезла, ничуть не озаботясь судьбою своего мимолетного любовника!
Алексей подавил разочарованный вздох и проговорил со всей мыслимой и немыслимой галантностью:
— Господа, нет слов, чтобы выразить мою признательностью. Однако же не сочтите меня нескромным в моем желании узнать имена моих спасителей.
Клянусь, ежели они составляют некую тайну, я сохраню ее навеки, и никакая сила не сможет заставить меня разомкнуть уста!
— Помилуйте, голубчик, да какая же в сем может быть тайна? — весело спросил Огюст.
— Имя вашей спасительницы, моей нежнейшей сестрицы, гремело в Петербурге погромче пушек Адмиралтейства.
Прима императорской сцены, обольстительная, несравненная Луиза Шевалье! Аплодисменты, господа!!!
Огюст и Жан-Поль в самом деле разразились такими бурными, такими заразительными аплодисментами, что ладони Алексея тоже несколько раз вяло шлепнулись друг о друга, но почти тотчас безвольно упали на колени, а услужливая память нарисовала похабную сценку, виденную нынче днем близ Зимнего дворца.
Мужик в гречевнике и его собачонка: “А ну, сучка, покажь, как мадам Шевалье делает это!” И собачка бряк на спину, раскинув лапки…
Ну, это слишком просто, господа. Отнюдь не только так “мадам Шевалье делает это”, уж Алексей-то мог в сем убедиться.
А также он мог бы ответить на вопрос, с кем именно мадам Шевалье занимается теперь своим любимым делом.
С ним. С Алексеем Сергеевичем Улановым, дворянином и беглым преступником…
Будем знакомы. И — аплодисменты, господа!!!
Ноябрь 1796 года.
…Пройдя сквозь толпу пажей, сенных девушек, мамушек, лакеев и камердинеров, сидевших под дверями спальни, где кончалась императрица, Павел лицом к лицу столкнулся с Петром Талызиным.
За это время молодой человек получил, как и ожидал, чин капитана Измайловского полка, несшего нынче охрану государевых покоев. При виде вновь прибывшего сухощавое, горбоносое, точеное лицо Талызина вдруг вспыхнуло мальчишеским восторгом, и он произнес прерывающимся голосом:
— Ваше императорское величество, от всего сердца приветствую ваше восшествие на российский престол! Многая вам лета!
Павел безотчетно приосанился. Его мать была еще жива, и наигранно —восторженное приветствие Талызина нельзя было счесть ничем иным, как проявлением самой грубой, низкопробной лести и заискиванием, однако в это мгновение Павел не ощутил ничего, кроме щенячьей радости.
Талызин ему всегда нравился. Он был мистик, масон, он охотно вступил в любимый великим князем Мальтийский орден, к чему иных молодых офицеров приходилось понуждать чуть ли не силою, и Павел был истинно счастлив произнести сейчас:
— Жалую вас командором ордена, званием генерал-майора, орденом Святой Анны и моим особым благоволением!
Талызин даже покачнулся, словно не в силах был вынести тяжесть благодеяний, вдруг обрушившихся на его худощавые плечи, он даже слова благодарного не успел молвить, а великий князь уже проследовал мимо.
На неверных ногах Талызин двинулся за ним не обратив внимания на некое шевеление в углу приемной.
Там, забившись с ногами в кресло, сидел последний любимец Екатерины, красавец Платон Зубов, и, еле дыша от горя, взирал на свое счастье, лежащее теперь в обломках.
В царившей вокруг суматохе никто не обращал на него внимания, все взоры окружающих были теперь прикованы к наследнику престола, и молодой князь, которому еще вчера стелил постель сам генерал Голенищев-Кутузов, теперь не мог добиться от последнего лакея, чтобы ему подали стакан воды!