Короля играет свита
Шрифт:
Примерно в это же время в полках и гарнизонах с нетерпением вскрывались конверты с первым указом нового императора.
В нем определялась вышина гусарского султана и был приложен собственноручный рисунок его величества, изображавший соотнесение высоты кивера и султана.
Апрель 1801 года.
— Savez-vous que се petit drole a fait ma conquete? [13] — с усмешкою проговорил незнакомец, вприщур глядя на Алексея, и тот ощутил, как оскомина брезгливости и отвращения сводит ему челюсти.
13
Знаете ли вы, что этот маленький чудак совершенно завоевал мое расположение? (франц.)
Petit drole, главное дело! Отчего же drоle?
И почему, скажите на милость, petit?!
Росту Алексей был не меньшего, чем сей неведомый ему нахал, на цыпочки подниматься, чтобы бросить тому вызов, отнюдь не пришлось: сделал это прямо, неотрывно глядя в наглые желтоватые глазищи этого отвратительного господина.
Правда, в плечах Алексей значительно поуже, да и руки не столь ухватистые: у противника вон ручищи что оглобли, ниже колен свисают, ладони огромные, напоминают лопаты, так что серые, дорогие замшевые перчатки, совершенно не подходящие к светло-кофейному фраку, на них едва не лопаются.
И все-таки Алексей — противник пусть не из самых грозных, но и не из последних. А по лицу мерзавца всякому видно, что он не принимает всерьез ни сделанного ему вызова, ни самого этого задиру, который молчал-молчал, а потом, словно с печки свалился, взял да и вызвал незнакомца на дуэль.
Нахал нисколько не сомневается в своей правоте и в будущей победе, словно бы привык сметать все, что стоит на пути. И точно так же намерен смести этого юнца, который вырос вдруг перед ним и прочирикал заполошным, каким-то куриным, прерывающимся от собственной смелости, вернее, наглости голосишком:
— Вы негодяй и мерзавец, сударь! Я вас вызываю! Вместе нам будет тесно на этой земле, а коли вы откажете мне в сатисфакции, так вы, ко всему прочему, станете зваться еще и трусом!
“Господи Иисусе… Да что ж это я натворил? Что наделал? Я ж его на дуэль вызвал!” — вдруг понял Алексей смысл своих слов и ощутил нечто вроде признательности к противнику за то, что тот всего лишь обозвал его petit droleем, а не принялся сразу же громко, беззастенчиво и откровенно ржать, широко разинув свой большой, губастый РОТ, как он ржал несколько мгновений назад над мадам Шевалье… что, собственно говоря, и послужило причиною вызова.
Алексей оглянулся и посмотрел на свою спутницу. Точеные черты ее смугло-румяного личика выражали некую смесь восторга и ярости.
Алексей лишь понаслышке знал о науке, именуемой химией, однако и менее образованный человек не усомнился бы, что смесь этих чувств весьма гремучая и чревата взрывом.
Собственно, вся мадам Шевалье была этакая гремучая смесь, точнее, некий осуществленный взрыв чувств, и Алексей с некоторой долей испуга вдруг сообразил, что волна от этого взрыва как подхватила его в той карете, стремительно удалявшейся от Петербурга, так и несла, несла на своем гребне несколько минувших дней, пока не вовлекла в свое движение и этого неведомого громилу.
Кто выберется невредимым из этого смерча? Кого изломает, изувечит, а то и прикончит взрывом? Это должна была рассудить судьба.
Утешало одно: ждать ее решения Алексею придется недолго, ибо внезапная дуэль должна была состояться не завтра поутру (как принято меж заправскими бретёрами, которые отчего-то предпочитают протыкать друг друга шпагами либо дырявить пулями непременно на ранней зорьке), не сегодняшним вечером, а сейчас же. Сию минуту!
Рига нашему герою, который и Петербурга-то разглядеть не успел, а потом был неприятно поражен путешествием по скучнейшей лифляндской местности (лесочки, болотца, песочек, нет ни больших гор, ни пространных долин, глазу отдохнуть не на чем, не то что в России!), показалась какой-то очень большой и очень суровой, хоть и некрасивой.
Совершенно чужой, не русский город!
И сразу видно, что город сей —торговый: множество лавок, множество озабоченного народу снует по узким улицам. И много каменных зданий, среди которых есть удивительные, особенно соборы.
Еще по пути Алексей приметил, что лютеранские церкви весьма похожи на наши, только наверху стоит не крест, а петух, который должен напоминать о падении апостола Петра [14] .
На задах одного из таких старинных соборов с петушком на шпиле и предстояло скрестить шпаги двум непримиримым врагам, еще полчаса назад и не подозревавшим о существовании друг друга и которым отныне будет тесно на земле!
14
Согласно Евангелию Иисус напророчил своему ученику апостолу Петру, что тот дрогнет и отречется от учителя прежде, чем трижды прокричит петух. Так оно и произошло.
Секундантом у Алексея должен был выступать Огюст.
Поскольку противник нашего героя путешествовал в одиночку и еще не успел обзавестись в Риге не то что друзьями, но и самыми простыми знакомыми, роль его секунданта предстояло исполнить верному Жан-Полю.
Он был представлен как еще один родственник госпожи Шевалье — вернее, ее супруга. К слову сказать, неведомый супруг сей был, видимо, совершеннейшим Амфитрионом [15] , снисходительно, а то и одобрительно взиравшим на приносившую немалые доходы связь жены с графом Кутайсовым и намечающийся роман с его венценосным господином.
15
Персонаж античной мифологии, супруг Алкмены, возлюбленной громовержца Зевса. Амфитрион был добрым отчимом их сыну Гераклу. Это имя стало нарицательным для рогоносца, торгующего прелестями жены.
Таковой же снисходительной “дуэньей” оказался и Жан-Поль.
Забавы мадам Шевалье его ничуточки не волновали. Он был всецело поглощен своими непростыми, очень нервными отношениями с Огюстом, и как ни оставался в некоторых вещах наивен и неискушен Алексей (все еще оставался, несмотря на то, что его амурное образование шло вперед семимильными шагами), иногда он все же задумывался: отчего это Огюст и Жан-Поль более напоминают не друзей или родственников, а amis de coeur [16] или вовсе ревнивых любовников?
16
Сердечных друзей (франц.)
Да господь с ними со всеми!
Сейчас Алексея гораздо больше заботила собственная судьба. Он снова и снова возвращался мыслями к ссоре — вернее сказать, к причине ее.
А причина состояла в том, что на площади возле какого-то неприветливого рижского собора (разумеется, увенчанного петушком) к мадам Шевалье приблизился рослый малый и, щуря желтые глаза и скалясь, осведомился, не натирает ли ей шейку жемчуг генеральши Кутузовой.
Мадам Шевалье бросила на него исполненный великолепного безразличия взор. Огюст задрал носик. Совершенно такой же неприступный вид принял и Жан-Поль, а поскольку все трое французов были по типу весьма схожи, сейчас они напомнили Алексею стайку нарядных птичек, которые вдруг одинаково вздернули головки и распушили перышки, силясь напугать стервятника, который, уже приближался к ним, описывая в небе медлительные, широкие, угрожающие круги.
“Стервятник” нимало не испугался проявления сей галльской заносчивости и, заступив путь надменному трио, снова уставил свои распутные желтые глаза на шейку мадам Шевалье, отягощенную розоватыми жемчугами, которые даже на взгляд ничего в таких вещах не смыслящего Алексея представляли собой немалое состояние.
Вообще следует сказать, что нынче на этот жемчуг не обратил внимания только слепой.
Иногда Алексею казалось, что пешая прогулка по Риге, предпринятая в тот час, когда прилежные лютеране возвращаются от обедни, была устроена нарочно для того, чтобы потешить тщеславие мадам Шевалье, которую наш герой, хоть убей, до сих пор не мог приучиться называть просто Луизой, несмотря на то, что отношения меж ними уже сделались короткие. Весьма.