Чтение онлайн

— Иначе и не выйду, — пробормотал Алексей, повесив голову и окончательно смиряясь с тем, что дело его проиграно по всем статьям, спасения нет. Больше всего ему хотелось сейчас лечь ничком и заплакать, пожалеть себя, неповинного страдальца, жертву чьей-то злобищи непомерной, чьих-то происков. Но… солдаты ведь не плачут, когда они в бою, разве что потом, когда раны считают, однако бой Алексея Уланова еще не кончен был.

— Иначе и не выйду! Вы думаете, я кто? Крепак беглый? Ах кабы так! Но нет, я племянник генерала Петра Алёксандровича Талызина и разыскиваюсь ныне властями по обвинению в его убийстве. Вот, сам я в ваши руки предался с потрохами, со всей жизнью моей, что хотите, то со мной и творите, а какие еще доказательства искренности моей представить, не ведаю, да и нет их у меня!

Брови князя взлетели.

— Да, не думал, не гадал, а судьбину повстречал, — пробормотал он как бы про себя, а потом пристально уставился на Алексея: — Слышал я об сем деле, о завещании деда твоего слышал, о бегстве твоем. Говоришь, не убивал генерала?

— Не убивал, — кивнул наш герой как мог твердо. — Как бог на небе свят. Он все видит, он солгать не даст.

— Ну, бог один, а нас много, — пожал плечами князь. — Разве уследишь за всяким клятвопреступлением? Давай уж лучше обойдемся без него, как и подобает мужчинам. Ты вполне можешь на своем голубом глазу солгать мне что угодно, а я уж сам должен решить, верить тебе или нет. Верю, что не убивал Талызина, — значит, должен верить, что и супругу мою не облыгаешь, что и впрямь она соблазнена католиком, как на прелюбодейство, так и на государеву измену. Вот такая получается у нас палка о двух концах!

После сих слов князь умолк, и молчал он столь долго, что наш герой не выдержал таки. Крепился, слово давал себе мысленно — молчать, смиренно и покорно ждать решения своей участи, но все же не вытерпел.

— И что же скажете, ваше сиятельство? — слабо шевеля губами, спросил Алексей неживым голосом. — Каково будет ваше решение?

— Есть одно, что, бесспорно, безоговорочно свидетельствует в твою пользу, — холодно, как бы даже с неудовольствием оттого, что это свидетельство существует — таки, проговорил Василий Львович.

— И это, как ни странно, именно то, что было принято господами дознавателями за основную улику против тебя. Завещание, в коем ты признан основным и главным наследником баснословного состояния. Уж такую малость ты мог бы сделать, ежели бы и впрямь дядюшку прикончил, — спрятал бы то, что изобличает твою заинтересованность.

— Вот именно! — воодушевленно возопил наш герой. — И я так же думал: где ваша логика, господа дознаватели? А ее у них и в помине нету. Но вы… как же вы сразу обо всем догадались, как же самое главное разглядели?

— Господа дознаватели видели тебя одним: не проспавшимся увальнем деревенским, который сам себя загубил своей алчностью, но и двух слов в свою защиту связать не может, — усмехнулся Василий Львович.

— А я видел тебя другим: раненым героем, который жизнь, честь и кошелек моей дочери спас, себя не пощадив. Алчность грабителя и убийцы — и безрассудная храбрость защитника угнетенных в одном человеке никак ужиться не могут, это уж ты мне поверь, моему опыту поверь. В то же время ты отнюдь не простодыра какой-нибудь, у тебя ум изощренный, ему бы только дать возможность расправиться — ты, небось еще и меня, старого интригана, за пояс заткнешь. Это ж надо было только додуматься: в привидение предка моего вырядиться!

— Князь в комическом ужасе покачал головой.

— То есть соображения, до поры до времени скрыть завещание, у тебя хватило бы, даже если бы ты и напился так, как живописует молва…

— Я не сам напился, — угрюмо буркнул Алексей. — Меня напоили!

— Напоили? — вскинул брови князь. — Чем, хотелось бы узнать?

— Как это — Чем? — изумился наш герой. — Вином, известное дело. Там, на дядюшкином столе, столько бутылок стояло… Некоторые с длинными горлышками, некоторые с короткими, зато пробки у них были длинные. Были бутылки прозрачные, были темного стекла. Спервоначалу я налил из одной, початой (должно, дядюшка пил, гостя своего ожидаючи), уж очень жажда меня томила, но выпить так и не успел, ну а потом начались все эти шумы да стуки, я и забыл думать, а что пили мы потом, и не упомню.

— Как это не упомнишь? — рассердился князь, и Алексей понял, что в хозяине заговорил самозабвенный собиратель редкостных напитков, о чем и упоминала княгиня.

— Уж небось не вчера родился, не мальчишка, отличаешь портвейн от малаги, лафит от люнеля, херес от бургундского, мальвазию от мартеля, пунш от портера, а бордоское от кваска таможенного!

— Бордоское? — задумчиво повторил Алексей, вспоминая дядюшкин стол. Странно, только теперь почему-то всплыло в голове: когда они с ней садились за стол, той откупоренной бутылки на месте не было. Алексею пришлось открыть новую, благо рядом лежал пробочник, совершенно такой, какой он видел на обеде в каком-то богатом доме и успел заметить, как с ним управлялся опытный лакей. Приметливость его очень пригодилась… Нет, а вот загадка, да куда делась та бутылка? А наполненный бокал? Или он вино все-таки выпил, да забыл? А бутылку сунул, к примеру, под стол, совершенно безотчетно, ведь мысли были заняты совершенно другим, вернее, другой.

“Они и сейчас бог весть чем заняты”, — сердито подумал о себе Алексей, с усилием возвращаясь к беседе с князем:

— Да, вино в той бутылке и впрямь было такое… этакого цвета, бордового. Наверное, бордоское! Бордо! А что это вы еще сказать изволили, какое вино бывает? Квасок таможенный, я не ослышался?

— Ну, я погляжу, ты и впрямь дитя малое, — необидно покачал головой князь. — Квасок таможенный — это шампанское так зовется из-за тех поборов, каким его ввоз облагается на таможне. У нас в России отчего-то одну марку предпочитают — “Вдова Клико”, однако на деле французское шампанское добрым десятком названий пощеголять может: “Помери”, “Мум”, “Моэт“ и „Шандон”, “Перрье Жуэ”, “Лансон”, “Хайдсик”, “Боллингер” и прочая, и прочая, и прочая. Англичане отчего-то все больше “Мум” пьют, а сами французы, истинные ценители, предпочитают “Перрье Жуэ”.

— Матушка Пресвятая Богородица! — с уважением пробормотал Алексей. — Как вы только в голове все это держите, сударь? Я одну только наливочку вишневую пробовал, небось и слов-то таких, какие вы сказать изволили, отроду не слыхал!

— Если честно, я тоже предпочитаю вишневочку — подтвердил князь уничижительный отзыв своей супруги. — Однако собиранием различных напитков увлекаюсь всерьез и запросто могу сказать, что в бутылках длинных обыкновенно налиты вина рейнские, с длинными же пробками — это бордоские.

Шампанское очень просто отличить от прочих даже на вид: оно всегда в больших, широкобедрых этаких бутылях, головка в серебряной либо золотой фольге. Само собой, вина можно в графинчики перелить, но я даже с завязанными глазами с одного глотка отличу “Шато д'Икем” от “Шато Лафит”, “Барсак” от “Грюо-ла-розе”, “Редерер” от “Моэта”, а “Штернберг-кабинет” от них от всех, вместе взятых. Однако что это я? — с усмешкой прервал сам себя Василий Львович. — Уселся на любимого конька и погоняю, и погоняю, а ты меня не остановишь. А между тем речь не о моих винных погребах, а о твоей судьбе идет. Вот ты дважды обмолвился: напоили-де меня, мы-де потом что-то пили, не упомню… Стало быть, ты не один в доме Талызина был?

— Не один, — чуть слышно, с превеликим трудом и не сразу выдавил из себя Алексей.

— А с кем? Воспоследовало молчание.

— Ты, брат, не дури, понял? — Голос князя построжал.

— Я ж не из пустого любопытства выспрашиваю, мне, чтоб помочь тебе, все досконально знать надобно. Был кто-то с тобой? Был. И кто же это?

Вот тут наш герой лег таки ничком. И потому, что колени заныли от долгого на них стояния, да и душа заныла. Стоило только представить, что надобно наконец кому-то поведать о ней, как тошно было на свет божий глядеть, хотя вроде бы куда уж тошнее-то? Пустить на распыл драгоценные и мучительные воспоминания казалось совершенно невозможно, однако обойтись без этого было нельзя. Иначе не заслужить полного доверия князя. А это означает — не смочь перейти дорожку отцам иезуитам, не заградить путь черной туче с длинными щупальцами, которая шепчет, шелестит, бормочет про ад, в который она норовит утянуть Отечество. Значит, надо пожертвовать и воспоминаниями о ней…