Чтение онлайн

Не явился туда — и все тут. Если генерал Талызин задержался нечаянно, то Пален — нарочно, сознательно. То ли он не хотел марать руки в крови бывшего благодетеля, то ли сомневался в исходе дела — бог весть. Однако именно Пален все-таки был душою заговора, и вдовствующая императрица хотела — нет, жаждала если не крови его, то позора.

А главное, Александр ускользал из его рук, выжидая случая, чтобы окончательно освободиться от человека, которому был всецело обязан нынешним своим положением. И он с жадным вниманием выслушивал россказни о неких небесных знамениях, которые являлись там и сям всевластному министру, не просто порицая и осуждая его, но впрямую обвиняя в гибели Павла.

Так, в одной церкви вдруг появилась икона с надписью: “Мир ли Замврию, убийце государя своего?” С легкой руки госпожи Нелидовой, слухи об этом пошли гулять по всему Петербургу, и все те, кто не одобрял цареубийства, увидели в этой надписи прямой намек на роль, сыгранную Паленом. Он, впрочем, и в ус не дул, а распространителей этих слухов велено было сечь нещадно и прилюдно, чтобы воду не мутили.

Затем Мария Федоровна поставила сына в известность, что ноги ее не будет в Петербурге, доколе там останется “этот гнусный интриган”. Александр призадумался… Тем временем известный пастор Губер навестил вдовствующую императрицу и имел с ней продолжительную беседу. После этого Мария Федоровна вызвала к себе митрополита Амвросия.

Этот человек возвышением своим был обязан покойному императору Павлу, которому не мог нравиться прежний митрополит Гавриил, любимец его матери Екатерины. Особенно любил Павел Амвросия за его приверженность Мальтийскому ордену и покровительство расширению католических церквей в России.

Павел называл это веротерпимостью, хотя нормальный человек назвал бы это вероотступничеством. Но Павел не был нормален…

Однако вернемся к Палену. В один из воскресных дней, с особой торжественностью отслужив обедню в Никольском морском соборе, Амвросий в парадной карете подъехал к дому петербургского генерал-губернатора. Медленно вышел он из кареты и долее обычного оставался у губернаторского подъезда, желая привлечь к себе как можно более простого народа. Когда действительно огромная толпа нахлынула к подъезду губернатора, увидавши митрополита и желая получить его благословение, тот вошел в дом Палена.

После обоюдных приветствий и разговоров о пустяках Амвросий объявил Петру Алексеевичу причину своего визита к нему и, взявши руку, подвел к окну, из которого можно было видеть огромную толпу собравшегося народа. Амвросий своим густым, значительным голосом сказал графу, что советует ему как можно скорее оставить Петербург, если он не хочет быть растерзанным в клочки народом, который уже не скрывает своей ненависти к нему за его страшные деяния, и что стоит только митрополиту сказать два слова, как не останется в живых не только генерал-губернатор, но и сам дом его будет разметен по камушку.

Пален, один из величайших интриганов своего времени, мог оценить и хорошую интригу другого лица. Однако сейчас он увидел только грубо сработанную провокацию, которая могла иметь успех лишь потому, что зиждилась на явном одобрении Марии Федоровны и негласном — самого молодого государя. Петр Алексеевич понял, что изгнание его предрешено, однако решил подождать еще день, не предпринимая никаких шагов.

И вот свершилось! Граф получил приказание о необходимости провести этот инспекционный рейд — якобы с целью проверки кордонов, учрежденных на берегах Балтийского моря на случай нападения англичан. Причем первый министр был извещен не лично императором, а новым прокурором Беклешовым — буквально через четверть часа после аудиенции у Александра. Это выглядело странно, оскорбительно, враз и многозначительно — и совершенно однозначно.

Пален, который всегда шутливо сравнивал себя “с теми маленькими куколками, которые можно опрокидывать и ставить вверх дном, но которые, опять становятся на ноги”, понял: он опрокинут окончательно. Корабль его Фортуны потерпел крушение у самого входа в гавань, когда, казалось бы, ему нечего было опасаться. Но вот… Премудрый вельможа, искушенный царедворец, граф Петр Алексеевич фон дер Пален сразу сообразил: в пути, ну, самое позднее, в первые же дни по прибытии его нагонит Приказ более не возвращаться в столицу, а остаться в Курляндии “до получения противоположного волеизъявления императора”. Сие понимали все: граф в опале!

Однако только двое — Петр Алексеевич и его задушевный друг князь Каразин — знали другое: граф и сам не намерен более возвращаться в Санкт-Петербург без личной просьбы государя, поэтому у него уже заготовлено Прошение об отставке, которое будет отправлено в Зимний дворец с первой же почтою, с первой же заставы. Пален был убежден: Александр никогда не попросит его вернуться! Просто потому, что Пален посадил его на трон. Ведь только Пален знал, как сильно Александру хотелось этого… Любой ценой! За это знание, за помощь теперь предстояло заплатить добровольной, гордой отставкой, о чем граф и поведал своему ближайшему другу.

То есть это князь Каразин был убежден, что о решении Палена гордо хлопнуть дверью, известно только двоим. На самом же деле об этом был осведомлен и некто третий. Сейчас, пока князь медленно, уныло возвращался в свой кабинет, чтобы заглушить тоску рюмочкой любимой вишневой настойки, этот “некто третий” вывалился из старого, не затопленного камина, где просидел весь вечер, и принялся разминать затекшие ноги с равным чувством глубокого облегчения — в камине-то пришлось не один час провести! — и испуга перед тем, что невольно услышал.

Он прекрасно понимал, что разговор не предназначался для посторонних ушей, и теперь не представлял, что делать с этим новым, обрушившимся на него знанием. При этом он настороженно косился на дверь, опасаясь не возвращения хозяина — в окно кабинета было видно, как князь бредет по двору, — а появления какого-нибудь ретивого слуги, которому бы вдруг взбрело в голову что-нибудь прибрать, принести, проветрить…

Однако сей “некто третий” вполне мог бы ничего вообще не бояться, потому что даже самый ретивый слуга, чуть войдя в кабинет, непременно должен был грохнуться без памяти, а потом, очухавшись, по гроб жизни клялся-божился бы, что своими глазами видел призрак старого князя Каразина — того самого знаменитого ветерана Крымской кампании 1739 года, зарезанного в собственной постели спятившим камердинером и порою бродившего по дому, стуча деревянной ногой. Слуга даже поклялся бы, что видел эту самую деревяшку, без надобности стоявшую в углу, потому что привидение отчего-то стояло на двух собственных ногах, из костей и плоти… Ну, тут его, конечно, подняли бы на смех и более не поверили ни одному его слову. Всем известно, что у фамильного каразинского привидения одна нога!

Между тем существо, разминавшееся и приседавшее в кабинете князя, не было никаким привидением, хотя и носило на себе белый (уже изрядно пролысевший) парик с пуклями и полный мундир аннинских времен (несколько ему просторный, коротковатый, поскольку облачение изрядно слежалось в сундуках, да и пошито было на широкоплечего кряжистого мужчину, а не на долговязого молодого человека, и пропахший тонким запахом еловых шишечек, щедро набросанных в сундуки ради спасения от моли). Зато деревянная нога его, положенная за ненадобностью на стул, была новехонькая: лишь вчера наспех выточенная в столярне тайно пробравшимся туда домашним уборщиком по имени Прошка…

Ну, теперь-то нетрудно уже понять, на чью буйную головушку был напялен лысоватый паричок, чья стать молодецкая была втиснута в слежавшийся, пахнущий елью мундирчик. Конечно, “ветераном Крымской кампании”, вернее, его “привидением”' был не кто иной, как наш герой — Алексей Уланов. И для сего нелепого маскарада имелись свои причины.

Подслушанное, подсмотренное в будуаре княгини жгло его, словно уголья, спрятанные за пазуху. Он был убежден, что должен, нет — обязан сообщить князю о роли, которая уготована ему отцом Флорианом. Ведь человеком, известным своим благородным происхождением и заслугами пред Отечеством, собирались играть, словно тряпичным балаганным Петрушкою. Ведомый кукольником — смазливым аббатом, говорящий его медоточивым голосом, он должен будет предъявить государю позорный проект унии. И тому придется принять сей проект, не то имя его будет опозорено по всему миру. Но никто, никто, кроме Алексея Уланова, не будет знать, что письмо, которым проклятущие католики намерены держать в страхе русского государя, — что письмо сие будет подложным!