Чтение онлайн

Теперь же оказывалось, что все, о чем писал Капнист и над чем смеялся тогда, почти двадцать пять лет назад Александр, было правдой. И Александр уже второй раз пожалел о том, что он не император и не может ворваться в зал, чтобы заклеймить позором судей-мздоимцев. Александр утешил себя такой мыслью: "Но, если бы я был императором, то мне никогда бы не удалось стать свидетелем этой неправды. Нужно считать себя счастливцем..." - и он грустно улыбнулся.

А тут появился и сам Поликарп Кузьмич в сопровождении председателя:

– Господа, примириться надо бы!
– по-отечески посоветовал он. Гражданин Переделкин иск свой уже изъял...

И тут внезапно пучина негодования, переполнявшего Александра, прорвала плотину осторожности и робости. Он, вставший перед председателем во весь свой рост, закричал, вновь ощущая в себе императора, повелителя России:

– Неправый суд чините, господин председатель! Мзду берете! Сибирью мне грозили? Да вас самих туда упечь надобно!

Но крик Александра, казалось, совсем не смутил главу уголовной палаты. Он, вскинув удивленно брови, пригладив обеими руками височки, спокойно спросил:

– Мзду? Кто ж это, сударь, мзду берет? Или вы, Переделкин, суду мзду давали, а?

– Нет-с, как же можно, никак не давал-с и намерения такого-с не имел-с!
– посмеиваясь одними глазами, бробасил купец.

– Ну, видите?
– уже строго сказал председатель.
– Да и, если быть справедливым судьей, то я вас, милостивый государь, за оскорбление-то суда да за ложные кляузы мог бы сейчас же к ответственности привлечь. Хотите? Сие весьма правым делом будет. Да ещё и иск гражданина Переделкина вернуть можно, с сказки ((сноска. Показания.)) потерпевшей и свидетелей у меня остались в целости и сохранности. Их можно ещё какой скорый ход придать запоете! Ну так будем правый суд чинить?

И грозно сдвинул брови.

– Нет, не будем...
– сморщившись, точно получил оплеуху, пролепетал Александр.

– А тогда - счастливого пути, - улыбнулся председатель и добавил тихо: - Благодарите Бога, что благополучно из сего скверного дела выпутались...

И скрылся за дверью зала заседаний, а Александр, униженный, опустошенный, так и остался стоять рядом с Поликарпом Кузьмичом, видевшим, что офицер-то и не так страшен, хоть и знаком самому государю. Поэтому Переделкин, осторожно тронув за рукав стоявшего в оцепенении Александра зашептал:

– Ну дак что, ваше высокородие? Сладим дело? Берете Феклушку? Дам за неё триста тысяч и дом каменный в Гомеле, а не захотите в сей дыре жить, так хоть в Петербург отправляйтесь. Признаюсь, шибко хочу дочушку свою барыней видеть, эге...

Александр посмотрел на Поликарпа Кузьмича с ненавистью и холодно сказал:

– Законным браком имею счастье быть обремененным!

– Ах-те-те-те...
– залопотал купец, прижимая к губам согнутый палец, и в его глазках вновь забегали бесенята: - Ну, а тогда, судырь, не поладим ли мы по-мирному? Вы там мне семьдесят тысчонок сулили, если я дело замну, так вот я теперь и за пятьдесят готов по рукам ударить. Годится?

И замет с приоткрытым ртом, теребя бороду и боясь, что офицер закричит сейчас на него, затопает ногами и пошлет ко всем чертям. Но Александр не стал кричать и топать. Он лишь устало улыбнулся, провел рукой по высокому лбу и сказал:

– Годится. К вам сейчас поедем, вещи заберу свои да... рассчитаюсь с вами. Бог вам судья...

6

ЗМИЙ, ПРЕДАНЫНЙ ДО ГРОБА

Еще в Бобруйске Норов уверился в том, что узнан не будет, и если он поначалу, когда сразу после выздоровления стали приходить к нему посетители, очень боялся выдать себя голосом, интонацией, неверным жестом или незнанием каких-то обстоятельств, мелочей, то вскоре понял - болезнь так исказила черты лица императора, что никого опасаться не стоит. Особенно Василий Сергеевич ободрился после визита к нему Николая Павловича. Великий князь, такой же высокий, как и он сам, с сумрачным лицом опустился в кресло напротив, долго молчал, покручивая ус, приподняв бровь, то и дело поглядывал на Норова, тоже молчавшего, а потом сказал:

– Брат, ты сильно переменился...

– Что делать, - развел руками Норов, а сердце так и стучало, - во всем нужно видеть Промысел Божий, и мы не вольны уберечь свое тело от недугов.

– У тебя даже голос изменился, - продолжал Николай, - и иногда, мне кажется, ты становишься несколько... забывчивым.

– Да, признаюсь, временами память как бы оставляет меня, но Виллие утверждает, что эти явления - следствие недуга. Давай порадуемся тому, что я остался жив. Доктор мне признался откровенно, что оспы в такой сильной форме ему никогда не приходилось видеть, а тем более лечить. Я пожаловал баронету часы с бриллиантами - настолько я ему благодароен за заботу.

– Ты правильно сделал, Александр, но все же спешу тебя предупредить: если все мы здесь, в Бобруйске, уже свыклись с твоей... новой внешностью, то в Петербурге твоя супруга да маленька будет в отчаяньи, увидев тебя таким.

– Я уже отправил им обеим письма, в которых предупреждаю, что встреча со мной не принесет им радости. Впрочем, Виллие говорит, что следы нарывов на лице скоро станут менее заметны. Впрочем, что лицо? Лишь бы душа моя не оказалась изрытой язвами. Она же, хвала Всевышнему, пока здорова. Итак, мы осмотрим Бобруйск, а потом куда?

– Ну, ты же сам хотел осмотреть ещё и Брест-Литовскую крепость, - ещё раз, вскинув бровь, внимательно посмотрел на "брата" Николай.
– Близ Брест-Литовска ты ещё собирался сделать смотр полкам второй армии. Забыл?

– Ах, да, конечно, - ударил Александр пальцем по лбу.
– Я прошу тебя, Николя, подсказывай мне в случае нужды, что я должен делать. Как брат тебя прошу. Уверяю, это пройдет...

Норов ходил по крепости в сопровождении свиты, коменданта, инженеров и деловито осматривал укрепления. "Если я монарх, то страна, которой я управляю, должна иметь все необходимое для обороны, - думал Норов, с каждым шагом проникаясь полезностью и даже своей незаменимостью, потому что он был военным человеком и к тому же страстно любил отечество.
– Разве Александр мог отдаваться делу инспекции крепостей с таким пониманием, с такой самоотдачей?" Он делал замечания, выспрашивал у инженеров о том, в какие сроки возводились бастионы, цейхгаузы, какие суммы были потрачены на их строительство, чьими руками осуществлялась постройка, как платили каменщикам, землекопам, столярам. Комендант и инженеры краснели, тяжело дышали, потели, и Норов видел, что укрепления строились впопыхах с применением не вольного труда, а при помощи солдат, которым не платилось ни копейки. Однажды он забылся и, увлеченный, так раскричался на коменданта Берга, что тот стал белее бумаги, схватился за сердце и стал бормотать что-то, извиняясь перед "государем" за упущения. А вечером, едва дотащившись до своей квартиры, Берг, накричав вначале на свою жену, тихую покорную мужу немочку, сказал ей:

– Да, Марта! Не дай Бог царям болеть!

Провели смотр частям, что расположились под Бобруйском, и Норов радовался, видя, как славно делают перестроения и эволюции роты восемнадцатого егерского полка, его полка, а когда мимо него прошагала рота, которой командовал он, но теперь шедшая под командой другого капитана, Норов даже прослезился и не удержался, крикнул:

– Молодцы, егеря!

Потом был Брест-Литовск, и в этой крепости Норов был так же дотошен и придирчив. Ощущение власти над всей империей проникло в него быстро, заполнило все его сознание, но то же сознание подсказывало что власть нужна ему лишь затем, чтобы переменить жизнь в государстве, сделать её лучше, справедливее.

"Александр не умел править, - думал он, - ему не хватало мужества и честности. Я же - смел и справедлив, я знаю, как сделать Россию счастливой и начну преобразования, лишь только возвращусь в Петербург. Конечно, начать нужно с изгнания ненавистного всем Аракчеева, этого змия, жестокого и тупого, необразованного и корыстолюбивого. Он виноват в том, что одна треть всей армии живет в военных поселениях, а это мешает и военному делу и хлубопашеству. Только бы мне добраться до Петербурга! Я одним росчерком пера сделаю то, к чему стремятся Пестель, Муравьев-Апостол и им подобные, не страшащиеся ни убийства царской семьи, ни междоусобиц!"