Чтение онлайн

– Тит!
– кинулась к одному из привязанных воров протиснувшаяся сквозь толпу ротозеев молодая женщина.
– А Кирюха-то мой где?!

– А на дороге остался, - не поднимая на женщину глаз, ответил разбойник-поселянин.
– И Митрофан Козлов тож там оба мертвые...

– Да кто ж убил-то их?!
– вскрикнула баба, хватаясь за веревку, опутавшую руки Тита, но мужик молчал, и Александр понял, что пора дать объяснение эти людям. Он, сбросив с плеч шинель, поднялся на коляске во весь свой немалый рост, отправил на голове фуражку, откашлялся и заговорил:

– Поселяне, я ехал по дороге, вдруг из-за кустов бросились на меня шесть мужиков, остановили лошадей, хотели порубить топорами. Разве я был не вправе защитить свою жизнь всеми имеющимися у меня средствами? Так вот, двоих злодеев я из пистолета уложил на месте. Вины за собой не ощуаю и прощения у близких тех разбойников не прошу - сами виноваты. Но приехал я сюда совсем не за тем, чтобы приносить жалобу на воров. Узнал я от одного из них, что на татьбу их толкнули бедствия голодной жизни. Не поверил я ему, признаться, сам решил разведать, так оно или не так. Ну, рассказывайте, как вы живете?

Со всех сторон раздались крики людей, спешивших принести жалобу неведомо откуда взявшему офицеру, который, верно, сочувствовал им и, значит, мог помочь, замолвить перед кем-нибудь словечко. Поселяне перебивали один другого, тут же спорили, кое-кто уже вцепился в бороду соседа, и Александр, не поняв ни слова, поднял руку, и крики постепенно смолкли:

– Пусть вначале кто-то от хозяев скажет, а после - от солдат-постояльцев кто-нибудь заговорит.

Дернув за корнцы платка, завязанного под подбородком, к коляске, поближе, решительно шагнула одна из женщин. Было видно, что она пользуется у всех авторитетом - никто не возразил, когда она заговорила:

– Барин, правда истинная, что жрать нам нечего! И кто замыслил военные поселения?! Граф Аракчеев, балакают, ну так мы все здесь едины в мысли: тому Аракчею-кощею надо кресло по заслугам сделать - кол осиновый вытесать, в землю врыть да Аракчея на тот коол и водрузить головой задницей!

– Полноте, хозяюшка, - краснея, примирительным тоном проговорил Александр.
– За что сия жестокость?

– А за то, что деревня наша до шешнадцатого года припеваючи жила, земли у нас черные, тучные, пшеницу, рожь, просо да овес родили по два раза в год, и закрома наши были полны, а мы веселы и сыты, зажиточны и добросердечны. А как сделали поселян из нас, как подселили к нам солдат, все переменилось в корень!

– Да что ж переменилось? Разве не легче стало вам, когда избавились вы от рекрутчины?
– с ещё большей мягкосердечностью спросил Александр.

– Куды там! Ну, отдали раньше в солдаты, что приходится так ведь хозяйство от того не страдало. Теперь же - что татарин у нас прошел! Хозяев начальство полковое принуждает в самую страду на учения идти, на маршировку, деток наших нам некогда к земельке приучать - тоже маршируют, чтоб солдатами заправскими быть, вот и пришли земли наши за семь лет в полный разор из-за непригляду. За скотиной тоже, окромя баб, ходить некому, кормов с каждым годом все меньше, а полковник требует, чтоб солдатики накормлены были...

– Но ведь и солдаты, что у вас стоят, должны трудиться в поле, подсказал Александр.

Женщина, снова дернув за концы платка, рассмеялась:

– Эких нашел трудяг! Кто ж, барин, станет спину гнуть на чужой земле, когда знаешь, что хозяева и так тебе в рот кусок положить должны? Нет, солдаты нам не помощники - токмо разорники наши, да ещё озорники!

– Почему ж... озорники?

– Да так... Выпить любят - хлебом не корми, а без женок живучи, разве не зачешется, не позовет, коль в одной избе с хозяевами живут, ночью али даже днем к хозяйской женке прилепиться, а то и к дочке? Так что обид у нас на солдатиков немало! А вот из всего из энтого и выходит, что, не воруя, не сможет ни сами прожить, ни постояльцев наших прокормить. Аракчея-кощея на кол, на кол!

И многие из собравшихся закричали:

– На кол! На кол собаку шелудивую!

Но Александр снова поднял руку, дождался тишины и заговорил:

– Выслушал я сторону хозяйскую. Теперь же пусть от стороны солдатской слово молвят.

Толпа раздвинулась, и на свободном пятачке земли остался пожилой солдат в шинеле и фуражке-бескозырке. Покрякал, прочищая горло, и сиплым сердитым голосом прокричал:

– Нам не легче, чем хозяевам живется! Хозяева все, как один, жилы хлеб, мяско от нас прячут, сами тайком жрут, а нам пихают, что останется, говоря, что и сего нам, нахлебникам, много! От казны же, сам знаешь, ваше сыкородие, ничего не дают, надеясь на закрома хозяйские! И что не помогаем им в поле - враки! Нас в поле офицеры выгоняют и опосля отчет велят давать, что сделали. Учения же воинские из-за сего проходят кое-как, наспех, многие из солдатиков, по пять лет прослуживши, ни разу не стреляли. Какие из них вояки? А что до похабства, нами чинимого, то и тому не верь, ваше сыкородь. Может, кто и не стерпел когда, не спорю, но всех нас одной гребенкой чесать не след! Под конец скажу, что поселения военные - срам земли русской, и измыслил их не иначе, как ярый враг Рассеи, француз али турок, чтоб лет через двадцать взять нас голыми руками. Аракчея же сюда приплетать не надо - Аракчей человек русский, да, видно, другие советники государя - нехристи поганые!

И солдат яростно плюнул под ноги, и тут же зашумела, загомонила, задвигалась, замахала руками народная толпа. Хозяева накинулись на солдат с тяжкими обвинениями, те - на хозяев. Людское море кипело все круче, кто-то кому-то уже заехал в зубы, назревала свалка нешуточная, а поэтому Александр, давно уже поднявший руку, но не умеющий сладить с бурлящим месивом лошадей, выстрелил из пистолета в воздух, и все, услышав выстрел, словно окаменели, застыв в нелепых позах спорящих людей. Александр же сказал:

– Сейчас я сам пройду по вашим хатам да посмотрю. Сих же... злодеев, показал на связанных воров, - пожалуй можно развязать.

Он, ведомый отчего-то радостными хозяевами, прошел по трем домам всюду грязь, мухи, развешанные на веревках латаные сарафаны вперемежку с портками и сохнувшими портянками, худые дети на печи, а в самой печи пустые горшки и чугуны. Солдатское жилье в домах отделено от хозяйской половины тонкой перегородкой, а кое-где - куском холста. С тяжелым сердцем вышел на улицу, глянул нечаянно на рукав сюртука и увидел насекомое, которое мерзко шевеля ножками, карабкалось наверх.

– Да то вошка!
– заметив гримасу отвращения на лице Александра, весело сказал поселянин-дурачок и сшиб насекомое с рукава щелчком.

Александр снова взошел на коляску, отправил сюртук и начал:

– Милые мои! Вижу, что и впрямь несладко вам живется, но зря ругаете вы графа Аракчеева - вся беда, я понимаю, в полковом начальстве. Вот если бы заменить его другим, хорошим, расторопным, то и дела бы поправились у вас. Я позабочусь о замене, а покамест хочу помочь вам, потому как видеть страдания ваши мне больно и неприятно. Подходите по одному к коляске...

И Александр открыл свою шкатулку и начал, не считая, подавать ассигнации, серебро и золото тем, кто протягивал руки. Он так увлекся этим делом, что не замечал, как люди, стоявшие подальше, отпихивали один другого, спеша пробиться к коляске, как некоторые, кто был посильней да понахрапистей, подходили дважды. Не замечал Александр и знаков, которые пытался подавать сидевший на облучке Илья. Наконец кучер не выдержал и сказал негромко:

– Выше высокоблагородие, все уж изрядно получили...