Чтение онлайн

– Иди, Наденька, спать, мы сегодня налетались, устали.

Уходя, девочка неплотно закрыла дверь, и светлая полоска щели запрыгала у меня перед глазами.

– Ну, кто следующий на очереди? Кто пойдет Наде в папы?
– раздалось мрачно из угла.

Кругом натянуто засопели, лишь Брезицкий негромко вздохнул:

– Видать, мой черед...

– Какой черед!
– вскрикнул я с возмущением.
– Прекратите, в душу вашу!..

– Какой черед?
– прищурился на меня Брезицкий.- Быть Наде отцом. И только. Я не вытерпел, схватил куртку, распахнул дверь ударом ноги и выскочил наружу.

Утром в первом полете мне повезло: попалась настоящая цель для нашего брата штурмовика, фашистская мотомеханизированная колонна. Танки двигались не по дороге, а прямиком степью к речке Мышкова. Вот когда сердце мое взыграло!

«Бьем, братва, самые что ни на есть отборнейшие, «божественные» «панцерны», в бога их, в гота их мать!.. Пожгли нас вдоволь, теперь горите сами! Вы хотели сжечь наши души, нашу веру в свои силы, ан нет! Мы в тяжкое для нас время только и жили верой в нашу правду, в нашу победу».

Разворачиваю группу к фашистской колонне под острым углом - и пошел щелкать по выбору. Цель - перекрестие прицела - глаз... Такое не забывается никогда. Минуты наивысшего напряжения, когда видишь затылком, спиной, всем телом, когда успеваешь все. Ведомые в хмельном азарте. Атака! Жуткий восторг боя. Пушки! Эрэсы! Бомбы!

– Огонь, старики! Огонь!
– командую, подзадоривая. Вокруг разрывы. Шапки дыма, пунктиры огненных трасс.
– Маневр!
– По нам садят все калибры. Ага! Завертелись...
– Панцерн танцен, туды вас!
– Нажим на гашетки.-«Горбатые»! Вон там слева серое... видите? Тоже танки, всыпайте им!
– Хорошо горит броня... И дым и пламя...
– Так, старики, еще заход по колонне! Они опять прут на Сталинград!

Мазутно-черный частокол поднимается в небо, адская свечка эсэсам... Жаль, боезапас кончился. «Ну, ничего, сейчас вам подкинут другие...» Созываю ведомых, по пути на аэродром передаю о подвернувшейся цели, работы хватит на всех.

К моменту моего возвращения подготовилась следующая группа. Я перескочил на чужой самолет и повел восьмерку на знакомую колонну фашистской танковой армии под командованием известного генерала Гота.

– Надо поспешить, ребята, пока армада не разбежалась. Этот Гот получит у нас тод (смерть - нем.)...
– покаламбурил я под хорошее настроение.

Тем временем на аэродроме объявили аврал. На помощь оружейникам бросили все службы подвозить боеприпасы, подвешивать эрэсы и бомбы, чистить, заряжать пушки, пулеметы. «Вот это жизнь! Вот это война!» - восклицал Лабутин, хлопоча и распоряжаясь. Он уже дважды сообщал в штаб дивизии о необычной конвейерной работе. Неожиданно его вызвал к телефону сам командующий воздушной армией.

– Что у вас творится, подполковник?

– Товарищ генерал! Работаем конвейерным способом: одна группа уходит от цели, другая - заходит. Держим мехколонну под беспрестанным огнем.

– Как противодействие истребителей противника?

– Наши «маленькие» контролируют воздушное пространство.

– Молодцы! Приказываю не снижать активности ни на минуту! Передайте личному составу благодарность. Всех представьте к наградам!

– Ваш приказ, товарищ генерал, будет выполнен во что бы то ни стало.

И Лабутин, исполненный служебного рвения, гордый оказанным ему высоким до­верием, помчался на старт подстегивать замешкавшуюся группу.

Все слетали уже по два раза, я со своим звеном - трижды. Вот Брезицкий выруливает на взлетную третий раз. Самолеты выстраиваются на старте. Вдруг от КП замахали руками, кричат что-то, показывают в небо. Ого! Над аэродромом «гости». А зениток на нашей точке базирования - раз, два, и обчелся. Ситуация опаснейшая, «мессершмитты» барражируют над головой, в любую секунду могут расстрелять нас на земле или на взлете. Надо немедленно расползаться со старта, разруливать самолеты подальше друг от друга. О взлете и речи не может быть, аэродром блокирован намертво.

Но почему так спокоен Лабутин? Почему ведет себя как ни в чем не бывало? Неужели не видит, что над ним повисло? Почему-то вдруг мне приходят в голову его слова: «Жалость на войне-абсурд! Пожалеешь одного, тысячи за этот миг издадут предсмертный стон». А что за этими словами? Неужто он собирается... Неужто хватит духу послать в воздух ничего не подозревающего Брезицкого? Это же убийство!

Я вскочил на сиденье и закричал так, что, казалось, меня слышали без радио на всем аэродроме. Но кто слышит что-либо на взлете! Я дал красную ракету - тщетно. Шлепнулся обратно на сиденье, нажал поспешно на гашетки пулеметов, чтобы трассой привлечь внимание, одновременно крича по радио, что над аэродромом истребители противника. Но тяжело груженные бомбами «илы» начали разбег. Они оторвались от земли, убрали шасси, и тут на глазах оцепеневшего полка пара пушечных «Мессершмиттов-110» свалилась с высоты на Брезицкого и последнего в строю летчика. Выстрелы, взблеск пламени на земле, судорога от взрывов... Все.

«Мессы» взмывают в высоту, на юго-западной стороне в солнечной дымке мелькают едва приметные черточки. Сейчас они обрушатся на мою группу, я - как на витрине. Разруливать самолеты поздно. Что делать? В трудные минуты глаза невольно обращаются в сторону старшего. Оглядываюсь на Лабутина и... не верю себе. Что это? Зрительная иллюзия? Галлюцинация? Еще дым не рассеялся на месте гибели Брезицкого и его ведомого, а Лабутин уже приплясывает от нетерпенья с флажками, машет, приказывая взлетать мне. Уж не сошел ли он с ума? Он и мою группу толкает под фашистские пушки!

Машу ему остервенело, тычу руками в зенит, но он с маниакальной непреклонностью режет флажком воздух, требует немедленного взлета.

«Жалость на войне -абсурд!»-мотнулось в голове кредо Лабутина. Сквозь рокот собственного двигателя мне уже слышен вой пикирующих истробителей. Выскакиваю из кабины и - под мотор, под броню. Ведомые следуют моему примеру. Грохот рвущихся снарядов смешивается с треском пушек и ревом истребителей. Крепко мстят они нам за танковую колонну...

Первый немец промазал, второй будет исправлять промах. Меня корежит от собственного бессилия. Лабутин лежит на поле распластавшись - убит, должно быть.

Вдруг «убитый» вскакивает и несется ко мне. Лицо искажено злобой.

– Почему не взлетаете?
– не кричит, а шипит он. Слова я разбираю по движению серых губ.
– Невыполнение приказа в боевой обстановке?!
– восклицает Лабутин зловеще и сует мне в лицо пистолет.
– Расстрел на месте!

Оглушительный грохот, рвущиеся снаряды прорезают мой самолет вдоль фюзеляжа. Проносится силуэт «мессера» и другая очередь - испуганный стук собственного сердца бросает меня на взлетную полосу: поперек нее бежит Надя. Я несусь стремглав навстречу, ору: «Беги назад!»-и подхватываю ее на руки, когда уже свистят осколки свирепствующих «мессов». Меня обжигает выше колена. Надя коротко вскрикивает - и тельце бессильно повисает на моих руках. Липкая кровь теплой струйкой стекает по ладоням. Девочка без сознания. Я больше не бегу, не смотрю на вражеские истребители, не смотрю на наши покалеченные самолеты, на Лабутина, спрятавшегося между колесами под броней двигателя. Стиснув зубы от режущей боли, мокрый от мгновенно выступившего пота, хромаю через поле и зову: «Наденька... Наденька... Наденька...» Я поднимаю ее, слушаю, бьется ли сердце, есть ли дыхание...

В небе над нами утихает, «мессеры», израсходовав боеприпас, улетают. Показывается наконец санитарная машина. Но раньше догоняет меня Лабутин. Он не спрашивает, что с ребенком, что со мной, хотя видит кровь, капающую на траву. Он заглядывает с тревогой мне в лицо. Его глаза - одни горячие зрачки. Хмурясь, говорит что-то. Слышу словно сквозь вату;

– Инцидент не должен стать достоянием коллектива. В наших обоюдных интересах. Мы оба погорячились, так что давай забудем... Мне искренне жаль девочку.