Чтение онлайн

– Ты смотри, как интересно!
– восклицает Максим.- Вот только куда они собираются десант высаживать?

– Эту загадку я и сообщу командованию, - говорит начштаба.
– Ваши данные очень важные, - поднимает он палец к потолку и снимает трубку телефона звонить в разведотдел.

Тема «фашистские десантные планеры в Крыму», которая обсуждалась во время затянувшегося завтрака, на КП дальнейшего развития не получает. Одни лезут на нары досыпать, другие принимаются на свободе за штурманские дела, любители «козла» сотрясают землянку тяжелыми самодельными костяками. Отдыхаем.

Вдруг часов в десять из тумана, как черт из коробочки, выскакивает «виллис» командира дивизии, и тут же приказ: построить полк. Максим невесело хмыкает, вынимает пистолет и стучит рукояткой по каблукам спящих на верхних нарах.

– Эй, вы! Разлеглись, как коты на печи... Сейчас будет вам сон в руку... Летчики просыпаются, бормочут недовольно: «Разве начальство даст отдохнуть? Полтора месяца вкалывали без продыху и вдруг бездельничаем! Это же нож острый начальству. Эх, жисть-жестянка!»

Я предсказываю вполголоса:

– Пока мы то-се, занимались войной, за это время, наверное, накопилось с полмешка приказов, всяких бумаг секретных, теперь вот будем торчать часа два, слушать.

Стоим поэскадрильно. Под ногами осклизлый затоптанный бурьян, сыро, мерзко, холодно. «Бестолочь!
– ругаю себя.
– Надо было шинель надеть, в легком комбинезончике цыганский пот прошибает...» За мной в затылок - стрелок Умнов, тоже поеживается в курточке. Раздается задорно натужный голос начальника штаба:

– К выносу гвардейского знамени!..

Мы переглядываемся. Для чтения служебных бумажек такая торжественность не требуется. И тут же шепоток по рядам: «Комдив привез ордена и медали, раздавать будет». А что? Вполне вероятно. После летних боев па Кубани, прорыва Голубой линии нас действительно представляли к наградам. Сегодня выходной, так что награды кстати. Здорово, но не совсем... Раз нет войны - нет ста граммов, чем обмывать ордена? Очевидно, этот вопрос пришел в голову не только мне, и вторая волна шепота прокатилась от фланга до фланга. Но показалось знамя - и мы застыли.

«А почему не выносят, как всегда, столик, покрытый красным, с заранее разложенными грамотами и коробочками с наградами?» - удивляюсь я на миг, и тут же удивление сменяется глухой тревогой, она, как тошнота, поднимается в груди. Нет, не торжества ради приехал генерал... Вот он появляется в сопровождении командира полка. На комдиве шикарная шинель с голубым кантом, командир полка в замызганном регланчике. Сутуловатый, худой, кожа да кости, Хашин старается шагать широко, но такое ему не под силу. Говорят, у него застарелая язва желудка то ли еще что-то, но он скрывает и лечится народными средствами: пьет настой каких-то трав и целыми днями жует чеснок. Натрет сухую горбушку и грызет. От лекарств его на КП не продохнуть. Или сунет за пояс грелку с горячей водой и летит так на боевое задание.

Генерал окинул нас тяжелым взглядом, прошелся вдоль строя, заговорил негромко усталым голосом:

– Товарищи летчики, все гвардейцы, вот какое дело. Эльтигенский десант, которому мы помогали столько времени, прошлой ночью воспользовался переменой погоды - туманом, прорвал окружение в районе Чурубашского болота, выбрался на магистраль Феодосия - Керчь. Десантники совершили двадцатидвухкилометровый бросок в Керчь, захватили с тыла гору Митридат, уничтожили артиллерийские расчеты. В освобожденный порт подошли вызванные по радио мелкосидящие суда, на них часть десанта переправилась на Таманский берег. К тому ж, моряки принесли на своих плечах из Эльтигена более двухсот раненых товарищей. А утром обстановка изменилась: туман над городом поднялся, немцы окружили танками Митридат и расстреливают в упор застрявшую там группу прикрытия. Полтысячи человек обречены. Все наши аэродромы закрыты, армия не летает, туман. Но командующий все же надеется, что гвардия поможет своим товарищам-морякам, нанесет удар по фашистским танкам, с тем чтоб люди с Митридата прорвались через город к северному десанту. Другого выхода нет. Кто полетит, получит новое оружие, которое еще не применяли: противотанковые кумулятивные бомбы. Достаточно одной попасть на броню танка, чтобы экипаж был выведен из строя. Вам засыплют полные бомбовые отсеки. Командование обращается именно к вам потому, что ваш аэродром ближе других к проливу. Для выполнения боевой задачи требуется четыре экипажа. Полетят добровольцы из тех, кто чувствует, что сумеет справиться с такой работой. Полет в тумане. Сложнее ничего в летной практике не существует, поэтому взвесьте свои силы, и желающие - три шага вперед!

Мы переглянулись. Что он, смеется над нами, этот генерал? Взлететь в тумане? Это каким же образом? По каким приборам? Аппаратам? Кто из нас обучен подобному пилотажу? И вообще, какие сумасшедшие летают в тумане на малых высотах? Это же примитивное самоубийство!

Летчики мнутся, натужно думают, молчат. Генерал холодно щурится на нас, повторяет:

– Гвардейцы-всепогодники, цвет советской авиации, кто решился, три шага вперед.

Я - комсомолец, но среди нас много коммунистов, да чего там! Все мы прекрасно понимаем, что надо лететь, надо до зарезу, надо спасать человеческие души, кроме нас сделать это некому, но как делать, если не умеешь? Мы же просто не взлетим, поразбиваемся на аэродроме!

Кому польза от нашей гибели?

Стоим, никто не шелохнется, опустили глаза. Над строем повисла тишина, натянутая и этакая подленькая, как мне показалось, тишина. Вот-вот раздастся чей-то злорадный голосок и спросит: «А-а, такие-сякие, поджали хвост, как по­битые псы? Слабаки, оказывается?»

И тут слышится скрипуче:

– Разрешите, товарищ генерал?

Это командир полка. Поправляет пилотку на голове, трогает воротник реглана, затем начинает застегивать ремешок планшета, вытаскивает из кармана перчатки, сует обратно, и все это непонятно зачем. Ряд непроизвольных неуместных движений, на него неприятно смотреть, о таких старухи говорят: «Обирается перед смертью». Взгляд Хашина останавливается на правом фланге, где стоим мы, летчики. Тыча в нас тонким пальцем, негромко объявляет:

– Группу поведу я, со мной летит Щиробать, Заварихин...
– Несколько секунд длится пауза. Палец Хашина доходит до конца шеренги и останавливается на мне. Ух! Коленки мои вздрагивают, голова делает такое движение, словно сама хочет спрятаться между плеч. То было зябко в легком комбинезончике, а тут внезапно кидает в жар. «Угораздило дурака оказаться в числе неплохих летчиков! Был бы посредственным, кто меня взял бы в такой сложный, безнадежный полет? Теперь все. Теперь я получил боевой приказ, больше меня не спросят, желаете, мол, слетать на Керчь или не желаете?» Оглядываюсь на своего стрелка и не узнаю. Округлое, румяное, всегда спокойное лицо Умнова вдруг вытянулось, покрылось буро-зелеными пятнами.

– По самолетам!
– командует Хашин.

Пошли... Как понимаете, на собственные похороны не очень-то торопишься, идем, едва ноги переставляем.

Но Умнову говорю бодро, с подъемом:

– Ты ни о чем неприятном не думай, сработаем нормально, врежем фрицам - первый сорт! Перья от них будут сыпаться. В лоб они мне стрелять не решатся. знают, чем это пахнет... У меня есть чем спроваживать их в тартарары, а вот сзади дело похуже - будут стараться отрубить нам хвост. Высота пятьдесят метров, сам понимаешь... Вся пакость набросится на нас снизу, как стая шавок. Дави их без стеснения, патронов не жалей. Истребителей Рихтгофена не будет, погодка не для них. А ты стреляй гадов, не дозволяй им бить по хвосту. Понял?

О том, как я собираюсь взлететь в тумане и лететь вслепую до пролива, дипломатично умалчиваю. Да и что говорить, когда сам не знаю. Надеваем спасательные морские жилеты, чтоб не утонуть. Они автоматически надуваются, если окажешься в воде, а вот сколько проплаваешь при температуре воды плюс три градуса, это вопрос другой... Залезаем в кабины, выруливаем на старт. Я взлетаю четвертым. Командир отдает по радио последние распоряжения, закрывает фонарь, начинает разбег. Я - наоборот: открываю фонарь, оттягиваю ухо шлемофона - треск радио мешает слушать, высовываюсь из кабины. Там, на краю аэродрома, бугор, в тумане его не видно. Сейчас Хашин вмажет в него, раздастся взрыв и... Слушаю, напрягшись. Гул самолета затихает, взрыва нет. Вторым уходит в туман Щиробать, я продолжаю слушать. Взрыва все нет и нет. Закрываю фонарь. Плюю в форточку, отворачиваюсь, даю газ на взлет и следом - форсаж. Замелькала мокрая земля, быстрой, быстрей, горизонта не вижу, по сопротивлению ручки управления улавливаю положение самолета и скорость. Отрываюсь. Вокруг меня шевелится серое цементное молоко. Истинной высоты не знаю, нет такого прибора; выше ста метров подниматься нельзя - попаду в сплошные облака. не увижу пролив и буду тарахтеть до самого Херсона... Но и низко лететь нельзя- зацеплюсь за землю и щепок от меня не соберут. Прибор «авиагоризонт» безбожно врет, я ему никогда не верю, да и вообще все эти железяки, стрелки, циферблаты, как малярийные, трясутся перед моими глазами, и я вынужден доверять им свою живую душу. Уткнулся взглядом в указатель кренов, боюсь потерять пространственную ориентацию, да еще кошусь на прибор скорости. Стрелка секундомера прыгает уже третью мину­ту, осталось еще две - и я выскочу на море. Напряжение такое, что мутнеет в глазах и во рту становится сухо. Полторы минуты... За ушами щекочут струйки пота. Я набычился так, что ларингофоны врезаются в горло. По секундомеру еще тридцать секунд... десять... А вот и последняя, расчетное время истекло, а где же море? Продолжаю лететь в тумане. Шестая минута на исходе, а моря все нет! Начинаю паниковать. Куда меня несет? Может, не в ту сторону? Вдруг рядом с самолетом что-то мелькает раз, второй. В ужасе рву на грудь ручку управления - земля! В каком-то метре от винта! У меня дыхание перехватывает. И тут же за кабиной резко светлеет, стена тумана обрывается, внизу тусклая вода пролива. «Ох!
– вздыхаю.
– Это надо же! А? Взлетел...» Даже сам себе понравился, какой молодец...