Чтение онлайн

Слушая Шичкова, я украдкой его разглядываю. Рослый, крупный. Резкие черты лица. Густые черные брови. Вид мрачноватый. Но человек он, судя по всему, не мрачный. Скорее, даже общительный, словоохотливый. Хотя предупреждает, что «на сведения о себе он обычно скуп».

— ...Начнешь говорить, а кому-то, может, и неинтересно. Чужое, оно ведь мало кому интересно, у всех своя жизнь... А высказаться иногда очень хочется. Вот я с вами и пооткровеннее немножечко. Вы ко мне специально из Москвы приехали, работа у вас такая... Поговорить с вами для меня одно удовольствие.

Читая настойчивые заявления Шичкова в разные инстанции, я представлял себе совсем другого человека. Не тот взгляд, не та улыбка, слова не те... Что-то в нем меня явно обескураживает. Только — что?

— ...Обиднее всего было: я правду говорю, а мне не верят. Что же надо было сделать, чтобы мне в конце концов поверили? Потом, в камере, некоторые люди смеялись: «А когда это на суде верят правде? Вот если бы ты врал, хитрил, тогда бы тебе, может, и поверили». Но скажите: зачем мне было врать, когда врать мне было совершенно невыгодно. А?

Вот что, пожалуй, обескураживает меня в нем: простодушие. Детское, не по годам, не по возрасту простодушие. А может, маска у него такая? С виду — душа нараспашку. А копни поглубже — из тех, о ком принято говорить: человек себе на уме.

— Алексей Васильевич, сколько вам лет?

— Много. Шестой десяток.

— А когда началась эта история, сколько было?

— Сорок четыре. Самые годы!.. Хорошая, знаете, была у меня жизнь. Не то чтобы легкая, но благополучная. Я всегда был уверен в себе...

В юности Шичков захотел стать педагогом. Полтора года проучился в педагогическом и понял: нет, ошибка. Его призвание — энергетика. Окончил индустриальный техникум. Потом — политехнический институт. Не пропускал ни одного журнала, ни одной книжки по энергетике. Всегда был в курсе.

— А работаете кем?

— Электромонтером. С тех пор как освободили из тюрьмы, я все время электромонтер.

— Отчего сразу же не вернулись на свою должность? Не звали, что ли?

— Почему? Звали. Но как же я с пятном-то вернусь? Надо было доказать сперва.

— Значит, из принципа?

— Ну какой тут принцип! Я переживал очень... Я вообще очень тяжело переживаю всякую несправедливость. Если что, говорю своему начальнику: «Это несправедливо». Он похлопает меня по плечу: успокойся, мол. Я говорю: «Успокоиться-то, конечно, можно, но это несправедливо...» Если бы я тогда же, сразу, вернулся на свою должность, получалось бы, что я смирился. А я не смирился. Несправедливость, она ведь должна была рано или поздно всплыть, выявиться. Пусть не сразу, но когда-нибудь... Да?

Это что, тоже игра в простодушие? В его ли годы не знать, что жизнь — не сказка со счастливым концом: «По щучьему велению, по моему хотению»? Что в жизни приходится и мириться, и терпеть, и терять, и выбирать из двух зол меньшее, и идти на трудные компромиссы? Как это просто и складно у него: справедливо — несправедливо! Театр юного зрителя...

— Алексей Васильевич, ну а близкие как? Вас поддерживали?

— Близкие?.. Мать меня поддерживала, старушка... Приказывала, чтобы я не опускался, водку не пил... Ну а другие посмеивались, бывало: «Пиши, пиши, писатель. И многого ты добьешься?..» Жена вот не выдержала, пришлось нам расстаться. Я не стал ничего делить, ни тряпок этих, ни углов. Оставил ей и детям квартиру. Сам переехал к матери в деревню. Десять километров от Калинина. Каждый день туда и обратно рабочим поездом. Вечером приеду, воды принесу, растоплю печку и пишу...

— Что?

— Как что? Заявления. Доказываю, что я не виноват.

— Все эти годы?

— Ну да, все. Уж сколько потребовалось...

Лента крутится в магнитофоне, записывает наш с ним разговор.

— ...Еще я на приемы ездил. По инстанциям. Где-то меня выслушивали, обещали разобраться. Но бывало: сижу, рассказываю, а человек или бумажки на столе перебирает, или ведет по телефону долгий посторонний разговор. Дескать, принять он меня обязан, для него это мероприятие, но у него свои интересы, а у меня — свои. Один мне даже прямо сказал: «Ездите, мол, и защищаете свои собственные интересы». И так, знаете, мне опять горько, так обидно стало! «За что же, говорю, вы не любите людей, которые защищают свои собственные интересы? Значит, если это не ваши, а мои интересы, то они уже обязательно незаконные и несправедливые?..»

Я смотрю на Шичкова. Мягкий, безропотный, безответный, говорите? Да какой же он безответный? Сталь в этом мягком простодушном человеке. Железная хватка!

Иногда наступал кризис. Шичкову казалось: нет, не прошибешь, стена. Опускались руки. Но проходило время, неделя или месяц, и он опять садился за стол и писал: «Предвзятость, необъективное отношение ко мне навсегда оказали влияние на мою жизнь», «это дело навсегда перевернуло мою жизнь».

Те самые слова, в которых не разглядел я ничего, кроме патетики и риторики.

Странная штука: если бы все эти годы Шичков громко и настойчиво требовал себе каких-нибудь благ, льгот, высокого, скажем, оклада или просторной квартиры, я бы не задумываясь сразу ему поверил. Но он требовал всего-навсего справедливости, и поверить ему, как оказалось, было выше моих сил.

Закончилась эта история не очень весело.

Добившись полной реабилитации, Шичков возвратился на свой завод. Стал опять главным энергетиком.

На заводе в ту пору проходила реконструкция, производство коренным образом обновлялось, и Алексей Васильевич рьяно взялся за дело. До позднего вечера он задерживался на работе. Уже привели в порядок обе подстанции, наладили распределительные устройства, новые кабели проложили. Не сегодня завтра Шичков должен был получить квартиру в городе, перестать мотаться каждый день в поезде в деревню и обратно. Словом, жизнь налаживалась, входила в нормальную колею.

Но однажды Шичков явился к директору завода и сказал ему: «Не могу больше. Отпусти». Директор очень удивился: «Почему? Что тебя не устраивает?» «Меня все устраивает, — сказал Шичков. — Только сам себя я уже не устраиваю. Не тот я стал. Как видно, где-то себя потерял. Отпусти».

Директор и слышать не захотел: «Ерунда, нервы! С кем не бывает! Пройдет».

Однако через месяц Шичков пришел снова и повторил: «Нет, не могу. Ухожу».

— ...Раньше, до этой истории, — говорит мне Алексей Васильевич, — я всегда был в себе уверен, не боялся никакой ответственности, надо — значит, смело брал на себя. А сейчас: нет, ночей не сплю, постоянно гложет тревога, жду, что где-нибудь обязательно оступлюсь. Раньше я был в курсе любой проблемы, все казалось по плечу. А сейчас: нет, чувствую, что отвык, отстал, не наверстаю. Раньше мне сколько было лет? Самый цветущий возраст! А сейчас уже и пенсия не за горами, без пяти минут старик...