Чтение онлайн

— Не придумывай, — возразил Игорь Степанович. — Почему тебя должны ненавидеть? ...Можно огорчаться, переживать... Но ненависть — это, знаешь, что-то книжное... Я люблю своих детей и всегда буду их любить... Но даже ради любви к детям не надо лгать... А жизнь с нелюбимой женщиной — это ложь... Ради детей можно принести любую жертву. Но лгать ради детей, я думаю, непозволительно... И, если хочешь, непедагогично... Когда-нибудь мои дети это поймут и будут еще больше меня уважать. Разве я не прав?

— Пока ты меня любишь, ты всегда прав, — сказала она.

Он потянулся к ней и поцеловал.

На обочине, подняв руку, стоял милиционер.

Машина затормозила.

Игорь Степанович выключил магнитофон.

Милиционер не спеша осмотрел «Жигули».

— Я что-нибудь нарушил? — поинтересовался Игорь Степанович.

— С какой скоростью следовали? — спросил милиционер.

— Девяносто, а что?

— А по-моему, все сто двадцать.

— Прибор у вас есть?

— Нет, но я и так вижу.

— Почему же полагаете, что правы вы, а не я, если у вас нет прибора? — спросил Беляев.

Милиционер промолчал.

— Все? — спросил Беляев. — Вопрос исчерпан?

— Куда едете? — спросил милиционер.

— В Туранск.

— Крючок надо бы сделать...

— Зачем?

— В Жалеевку меня завезти.

— У вас дело?

— А вы что, спешите?

— Это не имеет значения, лейтенант, — сказал Беляев. — Я спрашиваю: вы при исполнении служебных обязанностей? Я должен вам помочь? Вы оформите это соответствующим документом?

— Да нет... К брату мне... Всего семь километров. Пустяк.

— Видите ли, лейтенант, — сказал Беляев, — если бы вы не начали со скорости, и были бы не в форме, и обратились ко мне в порядке просьбы, я бы, конечно, вас отвез. Но вы в форме, а потому должны думать, как прозвучат ваши слова... В них уже не просьба, а самое настоящее приказание. Не так ли?

— Почему? Я только прошу.

— А надев форму, надо думать, о чем можно и о чем нельзя просить... Потому что сейчас ваша просьба граничит уже со злоупотреблением служебным положением... Верно?

— Да зачем?.. Я только...

— Всего доброго, лейтенант, — Беляев тронул машину.

— А номер он не запишет? — спросила Тамара.

— Запишет, если дурак, — сказал Игорь Степанович.

— Неудобно, — вздохнула она. — Все-таки надо было подвезти.

— Надо, — согласился Игорь Степанович. — Но при нем я бы не смог тебя целовать, — и он опять поцеловал ее.

Председатель горисполкома Фомин, моложавый мужчина в легком, болотного цвета костюме, в модных квадратных очках, сидел у себя в кабинете.

Заглянула секретарша.

— К вам Беляев Степан Алексеевич, — доложила она.

— Жду, — сказал Фомин.

В кабинет вошел старик.

— Вызывали? — спросил тот.

— Не вызывал, а пригласил, Степан Алексеевич. — Фомин поднялся из-за стола и пошел ему навстречу. — Садись, отец. — Он усадил его на стул, а сам вернулся в свое кресло. — Как жизнь на заслуженном отдыхе? Нормально?

— Нормально, — сказал старик.

— Вот и прекрасно. — Задавая вопросы, председатель исполкома обычно уже знал, какой услышит ответ. — А мы тут к большим торжествам готовимся... Пятьдесят лет молибденовому комбинату, а значит, и всему нашему городу... Да ты в курсе, наверное?

— В курсе, — сказал старик.

— А тогда вопрос к тебе. — Лицо Фомина стало очень серьезным. — Кто был водителем первого грузовика, доставившего материалы для строительства комбината?

Старик подумал.

— Не помню, — сказал он.

— Правильно, — одобрил Фомин. Он опять услышал именно то, что ожидал и хотел услышать. — Ты лично не помнишь. А народ зато все помнит... Все, все, отец! — Он придвинул к себе пожелтевший от времени старый газетный лист и торжественно прочел: — «И вот к подножию горы Свинцовой по новой, только что проложенной дороге осторожно поднимается с первым грузом для строительства комбината советский автомобиль «АМО.... Кабина для безопасности снята... За рулем молодой водитель, ударник Степан Алексеевич Беляев». — Фомин поднял глаза. — Правильно написано?

— Наверное, — сказал старик.

Фомин задумчиво смотрел на него.

— Знаешь, кто ты есть, отец? — прочувствованно сказал он. — Живая история нашего города.

Старик промолчал.

— А кабину зачем сняли? — поинтересовался председатель исполкома.

— Прыгать удобнее. Если машина в пропасть...

Фомин не сводил с него взгляда.

— Мы твоим именем улицу в городе назовем, — сказал он.

— Когда помру? — уточнил старик.

— Зачем же?.. При жизни назовем. Включим в план юбилейных мероприятий. Улица Степана Беляева... Чем плохо?

— Я не космонавт, — сказал старик.

— А кто нам готовил дорогу в космос? — возразил Фомин. — Твоя судьба — это судьба народная, отец. На твоем примере мы будем молодежь воспитывать.

— Нет, — сказал старик.

— Не понял? — председатель исполкома поднял бровь.

— У них свои мозги, — сказал старик. — С ними нам не договориться.

— Ну это ты напрасно, отец, — огорчился Фомин. — У нас прекрасная молодежь. Замечательная!.. Сын твой хотя бы... Известный советский металлург. Доктор наук, профессор... Мы пригласили его на наши юбилейные торжества... Понимаешь, как это символично? Отец стоял у истоков отечественной металлургии, а сын принял эстафету и с честью несет дальше.

Старик тяжело посмотрел на Фомина.

— Мой сын бросил семью, — объявил он.

На лице Фомина появилась некоторая озабоченность.

— И не развелся? — спросил он.

— Развелся. И на молодой женился.

— Ну так все же по закону, отец, — сказал Фомин. — Честно полюбил, честно развелся... Жизнь прожить — не поле перейти... Сам небось знаешь...

Старик молчал.

Обождав немного, Фомин произнес:

— А хочешь, правду скажу? Слишком любишь своего сына. Другие могут оступиться, а сын твой никогда... — Председателю исполкома нередко приходилось объяснять людям их же собственные мысли и поступки, которые, как он считал, сами они недостаточно глубоко и правильно понимали. — Верно говорю?

Старик молчал.

— Ну так запомни, отец, — уверенно сказал Фомин. — У тебя очень хороший сын. Ты можешь им гордиться. Это я тебе вполне ответственно заявляю.

На кухне беляевского дома вовсю кипела работа. Ольга Степановна с матерью готовили ужин.

— А мы ведь с тобой, мать, предательницы, — недобро улыбаясь, сказала Ольга Степановна.

— Боже мой, что ты говоришь, Оленька! — испугалась Вера Михайловна.