Чтение онлайн

Согласно роману, в 1941 году Ирина Горева участвовала в защите Москвы. Ей было тогда пятнаццаць. Она добавила себе год и попала в ряды московского ополчения. «Началось с обстрела. Когда он закончился, все поле было переры­тое, как будто тут целую неделю копалась свинья. Огромная, со слона. А потом немцы пустили против нас пехоту и танки. Тяжелые танки «Валентин». И тут случилось удивительное. Нас было две сотни почти ребят. И мы отбили танковую атаку... Витя (первая любовь Ирины Горевой. — Д. М.) сжег одну из машин... А нас осталось пятьдесят человек... И такое опьянение — мол, вот стоило нам прийти — и враг убегает, — что эти пятьдесят бросились в контратаку... Глупые, хорошие были парни... Командирам удалось их задер­жать... Витька подобрал немецкий автомат и прикрывал очередями тех, что отступали к своим окопам. Я была неподалеку. И тут... тут мина попала как раз в то место, где стоял он... Я еще успела увидеть: высокий такой, черный, масляной столб дыма и земли... И потом тьма... Меня подобрали парни. Михаил (командир отделения. — Д. М.) сам отправил меня в медсанбат... Но что они могли тогда? Осколок сидит в околосердечной сумке и теперь». Согласно рома­ну, именно Михаил стал ее мужем. «Я ждала, и он ждал. Не уставал ждать. И говорил, говорил мне слова. Что мне было в жизни после той смерти? Жизнь отобрала любимый путь, жизнь лишила любимого человека... Я согласилась».

Это события романа. Как они соотносятся с действительностью? Раньше уже шла речь об участии Э. Белютина в защите советской столицы. А вот цитата из воспоминаний Молевой о собственном представлении на литературных курсах: «Представление нового преподавателя Ю. Г. Лаптевым было коротким. Ученая степень. Книги. Журналистская работа. Участница обороны Москвы. Участ­ница Великой Отечественной». Приведу еще одно доказательство насчет прав­дивости литературной цитаты. 29 февраля 1960 года Владимир Семенович писал из Москвы о Молевой своему другу Янке Брылю: «И все равно, лучше бы не рождаться на свет. Потому что для нее остались считаные годы, возможно, месяцы. Была девчонка. Был взрыв бомбы. И как итог, осколок в околосердечной сумке. И операцию сейчас делать поздно».

Кроме того, процитируем отрывок из «Балады пра галубіныя перы». В ней говорится о парне и шестнадцатилетней девушке, которые в начале войны пошли на фронт:

Хлопцы танкі сустрэлі ружэйным агнем

І забітымі ў полі ляглі. (...)

І дзяўчыну таксама не мінуў свінец.

Гарэлі пясок і трава.

Над грудзьмі белай зоркай застаўся рубец,

Дзе асколак пацалаваў.

Согласно роману, даже после искреннего разговора «так и не дождался твердого ответа (...) сказал Андрей. — Она говорит, что я нерассудительный, разговаривает со мною обо всем, лишь бы не вспоминать того, что было». Это было какое-то наваждение. «Андрею это было тем хуже, что он последние месяцы плохо спал. Он даже ел плохо в те дни, когда не видел ее. Как морфинист без мор­фия. День проходил в напряженных мыслях о ней, в упрямой, но часто бесплодной работе, в бесцельном шатании по городу. А вечером человек ложился в кровать и часов до четырех не мог спать. Лихорадочные мысли, фантазии, подчас какая-то путаная связь слов, внешне стройные предложения, которые ничего не означают. Потом — тяжелый сон, в котором он ни разу не видел ее. А потом, часов в семь, будто шоковый удар, когда просыпаешься, сидя на кровати».

Во время одной из экскурсий «Ирина все время была спокойной и холодной, ни разу не задержала на нем глаз. Так, сухо пробегала взором. И от серебряного дня и от ее холодности в душе рождалось какое-то ликующее отчаянье».

Иногда трудно было понять, игра это с ее стороны или просто желание убежать от любви. На одной из лекций Горева рассказала слушателям якобы абстрактную историю, фактически посвященную их взаимоотношениям: «Вот я, например, читала недавно роман. Он — американский художник. Она — психиатр из Пари­жа. Полюбили. Так, как редко бывает. Что делать ему без скалистых гор, без вспаханных прерий, без мамонтовых деревьев? И что делать ей без Парижа, без клиники, без дела своей жизни? И, как ни стараются, любовь гибнет, ведь каждый не может простить второму нежелания жертвовать собой». Из письма Юрию Гальперину 21 декабря 1959 года: «Нас очень разделяет работа, крепко призыва­ющая ее к Москве (...), но все это не важно, если она меня любит».

В романе после лекций Горева и Гринкевич направились на выставку, а потом в заснеженную зону отдыха. Позволю себе цитату из романа: «Именно поэтому подал ей зеленый литовский платок и шубку, а потом вышел с нею на слепяще- белый снег, который еще не успели запятнать сетчатыми следами галош.

— А на мне этот платок. Я не хотела сегодня идти с вами.

— А что платок?

— Так я в нем на матрешку похожа (...).

А деревья были заснеженные. И он сильно потряс за сук клена, под которым они шли. Искрометный, немного даже звонкий снег сухой пылью посыпался на них с ветвей. (...)

— Знаете, чего не хватает на этих синих деревьях?

— Знаю. Снегиря. Красной искры».

А теперь отрывок из письма Короткевича от 7 января 1960 года: «Мне нужны ваши изумительные серые глаза, ваша улыбка, ваши «матрешкины волосы» под платком, мне нужна ваша любовь ко мне и моя бесконечная любовь к вам. (...) Для меня сейчас хорош снег только потому, что его можно отряхнуть на вас и на себя с ветки, хорош снегирь, потому что вы их любите, хороша луна только потому, что, — помните? — когда мы ехали из Загорска, она, как на воде, про­ложила дорожку на льду пруда. И кругом были черные силуэты верб, а по этой лунной дорожке скользили тени мальчишек».

Согласно роману, в тот день Горева сообщила Андрею, что «вчера я поче­му-то дала согласие на операцию. Мне вдруг очень захотелась жить. Не знаю почему. В январе еду в международный госпиталь, в Вену. Если не поеду — обе­щают год жизни». В качества подтверждения этого факта приведем цитату из письма Короткевича к Молевой от 2 января 1960 года: «Вот и Новый год прошел.

И скоро вы вернетесь из Женевы. Боже мой, хоть бы только у вас все удачно вышло с Веной».

Следующая сцена «Леанідаў...» наиболее трепетная и лирическая — это эпизод первой близости героев. Как раз в то время, 21 декабря 1959 года, Корот­кевич написал Юрию Гальперину: «И наконец, та, о которой я тебе писал, при­зналась мне, что любит меня» (БелДАМЛМ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 14. Л. 38—39).

В романе в тот день Ирина говорит Андрею: «Если бы у меня, хотя бы пять лет... Пошла бы не думая, сразу». А вот цитата из письма писателя к Янке Брылю от 29 февраля 1960 года: «И этот человек хочет быть со мной. Я знаю это, и не только со слов. И никогда со мною не будет именно по этой причине. Не хочет, чтобы мне было плохо. Сказала: «Если бы я знала, что мне дали три года, — не было бы даже слов против этого. А оставить тебя через месяц, — я не могу, не надо». (...) А я без единого слова разделил бы с нею все, все годы, что мне даны. У других есть дело, есть своя жизнь. А мне все это не нужно».

В тот вечер Горева «вдруг приподнялась.

— Обещай мне, что никогда не снимешь со стены моего подарка.

— Обещаю.

— Я тебе подарю репродукцию «Венеры» Боттичелли.

Все говорят, что этот я. Правда же, это можно? Что бы ни случилось потом — это же только фрагмент картины». То, что этот эпизод — не фанта­зия, свидетельствуют цитаты из письма Короткевича к Гальперину от 21 декабря 1959 года («Если хочешь знать — какова ее наружность — посмотри на лицо мадонны Боттичелли. Это почти точный ее портрет»; БелДАМЛМ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 14. Л. 38-39) и к самой Молевой от 7 января 1960 года: «А вот от вас все еще нет ни строчки, ни, хотя бы, Боттичелли».

В этом же письме находим цитату:

«Встретились перед самым отъездом. (...) Пути обоих уже из завтрашнего дня, и на целых полтора месяца, расходились. Его ждали снега, грусть и одержимая рабо­та, настоящий бой, в котором он должен будет выиграть ее, и еще ужасная тревога за то опасное, что ее ждало. Он верил в лучшее, но подавить эту тревогу не мог».

В романе про это сказано: «Дело решится окончательно в феврале». Грин­кевич начал работу без остановки. «Андрей вставал в шесть часов утра, когда в городке горели только редкие огни и утренний снег скрипел под лыжами. С откоса на днепровский лед, потом на отвесный откос противоположного берега. Через десять минут уже не хочется спать, исчезает куда-то свинцо­вая тяжесть усталости. Лыжи бегут по заречным полям, пересекая волчьи следы и хитрые заячьи петли. Большой круг на полной скорости. Потом поры­вистый, как падение, полет дном оврага, — мелькает хмызняк над головой. (...) Мезонин. Завтрак с крепким кофе... Обычно первые строчки даются тяжело, (...) Заставь себя. Насильно... И вот уже тебя властно взяла в руки какая-то отчаянная увлеченность работой, когда жаль протянуть руку за папиросой, когда воспринимаешь как катастрофу то, что в ручке закончились чернила. (...) Падают со стола страницы: одна... вторая... третья... И потом, в час ночи, ужин и опять лыжи: не больше чем на тридцать минут. Это чтобы спать. Ему очень надо спать. Завтра опять день работы».