Чтение онлайн

А вот что писал Владимир Короткевич о своем образе жизни самой Нине Молевой 2 января 1960 года: «Сел работать и работаю как черт, часов по две­надцать в день. Работал бы и больше, но тогда хуже выходит, я знаю. Больше ничего не делаю. Только утром на час на лыжах. Бегу через Днепр, ухожу в поля или в ближний поредевший лес. Спортсмены за мой бег и гроша не дали бы, но ведь главное не в красоте, а в выносливости».

Зачем он так изнурял себя? С одной стороны, чтобы все время не думать о любимой. Но с другой, была еще одна причина. «Уж лучше драться, чем помирать, — в этом я убежден, — писал Короткевич Гальперину 21 декабря 1959 года. — А то, что неплохой боец — узнают все. Очередные задачи тако­вы: к лету нужно заработать двести тысяч. Многовато? Попробуем. Еду в Оршу, шлифую сценарий и посылаю его на конкурс. Делаю две пьесы. Напрягу все силы — только бы не надорваться. Пить и гулять бросил, на счету каждая минута. Ты знаешь, я никогда не гнался за этим, но раз нужно, так нужно.

Зачем мне это? Куплю в пригороде Москвы домик и машину, чтоб она могла ездить на работу (сейчас у них прекрасная квартира в районе площади Маяков­ского). Она не пошла бы на это, если б знала, но моя гордость никогда не позволит мне, чтобы она стала хуже жить» (БелДАМЛМ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 14. Л. 38—39).

За это время он написал Нине Михайловне несколько глубоких, пронзитель­ных писем. «Четыре письма...» — говорит Гринкевич в романе своему другу Янису. Что в реальности? Нам известны письма от 2, 7 и 16 января. Возможно, существовало еще одно. Но так ли это принципиально?

«Зачем я себе, если вас нет рядом? Зачем мне руки, если я не могу обнять вас, глаза, если я не могу смотреть ими в ваши глаза, стихи, если я не могу писать

о вас и для вас.

Вы моя первая, которой не было, вы моя самая всесильная и последняя.

Понимаете, мы вечны. Может быть, я искал вас пятьсот лет назад и вы скрылись от меня. Но я все равно, все равно вас найду. Мне уже не стыдно и не страшно ни людей, ни земли, ни слов — разве не все равно?

Милая моя, мой хохлик с фонариком, моя глазастая синяя пролеска, птица- синица, добрый огонек в метель, пушистый мой заяц — дайте уж мне сказать то, что не смог сказать в глаза. Ваши голубые руки — целую их. Не могу без них».

Но продолжим фразу Андрея в романе: «Четыре письма, и ни на один нет ответа». 8 февраля 1960 года Короткевич пишет Гальперину из Орши: «Ф-фу-у! Как гора с плеч свалилась. Сделал, наконец-то, большую часть работы и толь­ко что вернулся из Минска, где бегал по редакциям (. ). Пьесу отдал Макаен- ку на прочтение, ему же один киносценарий (. ). Второй Галка (жена друга Короткевича — Валентина Кравца. — Д. М.) отнесет на тайный конкурс, (...). Кроме того отдал в «Полымя» поэмку и два рассказа, в «Маладосць» кое-какие стихи, на телевидение кое-какие стихи и т. д. (...). И все это, кажется, зря. За месяц — ни слова от нее. Печально. Но что же сделаешь. Не прикажешь ведь» (БелДАМЛМ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 15. Л. 1—2).

В феврале Короткевич вернулся в Москву. Помогло ли Нине Молевой лече­ние за границей? В романе об этом сообщается следующее: «Ничего не измени­лось. Операцию посчитали невозможной». Что происходило в реальной жизни?

29 февраля 1960 года Владимир Семенович писал Янке Брылю из Москвы: «На каникулах я умирал каждый день: она была в Вене, в клинике. И там отказа­лись. А состояние все ухудшается. И вот красивый, полный сил человек, человек большой души и мужества, одна из самых умных женщин, каких я встречал, гиб­нет. Как последнее — решили сделать операцию тут, — какие-то сверхпрочные магниты. И шансов на успех — один из сотни. (...) Взять бы ее силой из этого вранья, из этого большого, равнодушного к человеческой песчинке города.

Нельзя. Врачи контролируют. И так несколько месяцев. Там хирургический скальпель. И так, как сейчас, я не могу видеть ее когда захочу, хоть бы чувство­вать дыхание за стеной, — да, я не могу стоять около клиники, спрашивать о ней, носить ей цветы. Это будет другой все делать. Просто так, как спокойный безразличный муж. Без особой боли сердечной».

После возвращения ее из-за границы отношения между влюбленными суще­ственно изменились. «Ты знаешь, я сделал все что мог, — говорил в романе Андрей Янису. — И вот я пять раз встречался с ней, и она каждый раз избегала разговора об этом... Трижды назначала свидание и обманывала, не приходила.

А я, кажется, совсем потерял гордость. Назначает на пять. Я жду до полови­ны шестого, потом говорю себе, что перепутал, наверное, и свидание в шесть. Жду до половины седьмого и даю себя уговроить, что, может, в семь. (...) И так было потом все три недели». А потом «он вдруг понял, что она никогда не будет с ним. И одновременно убежать от нее он не может, а без нее нет жизни. Значит, нечего сопротивляться. Жизнь осточертела, жизнь не дала счастья — зачем тогда все».

Гринкевич задумался о самоубийстве. Но в последний момент ему в руки попалось письмо от друга из Минска Якуба Каптура: «...Мне тяжело говорить об этом... Считай ты меня ворчливым дядькой, считай даже пошляком, но, слушая твои слова, я невольно думал: сколько хороших, милых, чудесных, юных, умных существ мечтает где-то встретиться с таким человеком, как ты, доро­гой мой чудак, поэт, честный человек!» Именно письмо, а также переживания друга Яниса спасли Гринкевича от поспешного поступка.

Известно, что под псевдонимом Якуб Каптур скрывался Янка Брыль. Более того, 8 марта он написал Короткевичу письмо, которое с небольшими сокраще­ниями было вставлено в роман.

16 марта 1960 года Владимир Семенович опять писал Брылю в Минск: «Понимаете, с остальными мне грустно и нудно. Я и пытался клин клином вышибить, — не получается. Пусто. Всегда те самые, — с небольшими вариаци­ями, — приемы флирта и темы для разговоров. Я прошел то время, когда доста­точно целоваться в парке и лежать рядом (хотя, конечно, это хорошие вещи). Мне нужен друг, на которого я надеялся бы как на самого себя и даже больше, друг умный, друг, который может все понять и не будет требовать вожжей. Который верит мне до конца и которому я сам верю. (...)

Не скажу о зрелых женщинах, но из молодых эта единственная, с которой мне легко. Нам никогда не бывает грустно, когда мы вместе, у нас всегда есть что сказать друг другу. Нам хорошо даже молчать, думая об одном».

Между тем игра со стороны Ирины Горевой продолжалась. «Или будьте с ним, или перестаньте морочить человеку голову», — говорил ей в романе Вай- вадс. В реальности 20 апреля 1960 года Короткевич писал Гальперину: «В Москве тихие, ясные и прохладные вечера. И очень мне в этой Москве грустно на сердце. Потому что не ладится, в общем существование то. С Ниной чепуха и завару­ха. И, кажется, я скоро возьму и женюсь на просвирне или на вдове церковного старосты (БелДАМЛМ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 15. Л. 4 об.).

Как дальше разворачивались события в «Леанідах...»? «В один из первых дней мая, когда даже Чистые Пруды расцвели зеленым цветом жизни, когда даже мерт­вые доски редких деревянных заборов укрылись после дождя бархатным налетом и когда он сказал ей: «да или нет», — она ответила с ледяными глазами:

— Определите сначала свой путь, а потом скажите мне. (...)

—Довольно играть в прятки. Надо, чтобы третий знал все. Останетесь вы с ним либо нет — пусть решают эти дни. Ведь я больше не могу». В тот вечер на разговор к Гринкевичу пришел Михаил, муж Горевой.