Чтение онлайн

— Нина! — обратилась она к дочери, которая открыла дверцу печи и подбрасывала в огонь дрова. — Помоги снять сапоги. Нет сил…

Нинка закрыла дверцу и помогла матери снять кирзовые сапоги. Галина Максимовна тут же, сидя на диване, уснула крепким сном. Нинка не стала её беспокоить.

Афанасий пьяней вина ввалился к себе домой. Плюхнулся на кровать. Уткнул нос в подушку. Начал царапать грудь, рвать на себе одежду.

— Опять, — сказала старуха, входя в комнату. — Вот наказанье-то Господне! Забудь ты её. Выкинь из головы. Не пойдёт она за тебя. Не любит, хоть ты теперь и риа… ри… риальтбильт… тированный. Господи! Слово — то какое. Не выговоришь… Не любит она тебя, Афоня. А когда бабе мужик постылый, хоть умри, хоть в лепёшку расшибись — близко не подпустит.

Афанасий замер. Не шелохнулся больше.

— Подарила она тебе ружье, — старуха, ойкая, кряхтя и пристанывая, начала стаскивать с него сапоги. — Этим и утешься. Ходи на охоту. Теперь тебе можно. Теперь ты риаль… Тьфу, черт!.. Ну, в общем, я уж сама сватала тебя. И не надейся. Лучше, говорит, в омут головой.

У Верхозиных наступил, наконец, перелом к лучшему от того двусмысленного положения, в котором пребывала семья с момента посещения сёстрами продавщицы Ольги Мартыновой. Чем дальше шло время, тем больше гордились односельчане Любкой и реже вспоминали её печальное прошлое.

У Галины Максимовны в связи со всеми этими неожиданностями вместе с гордостью за свою дочь появилась и со временем росла озабоченность за её будущее. Озабоченность появилась неспроста. Кто-то недобрый человек пустил по селу утку, что слишком одарённые дети недолговечны, и Любку ждёт та же участь. Малейшая простуда, чепуховое повышение температуры, грипп или ещё какое-нибудь недомогание хрупкой болезненной девочки напрочь выбивало Галину Максимовну из колеи, и она испытывала патологический страх, не находя сутками себе места, изматывая себя и нервируя дочерей.

Нинка росла крепышом. Её не брала никакая простуда и никакой грипп. Энергичная, не по годам рослая, она с утра до вечера вертелась как юла, не имела ничего общего со своими сверстницами и ни с кем из них особенно не дружила, зато имела друзей среди ребятишек и охотно играла с ними в лапту и другие подвижные игры. В свободную минуту забегала на ферму помочь матери, и доярки всегда были рады ей, а Галина Максимовна каждый день доила свою Зорьку — Нинкину любимицу — в последнюю очередь на случай, если к концу дойки вдруг появится Нинка, которая ради удовольствия часто доила эту корову.

Однажды вечером перед Рождеством она случайно встретила на улице неразлучных подруг Дарью и Анфису.

— Вот кто сегодня нам поможет! — воскликнула Анфиса, обнимая девочку. — Выручай. Пойдём с нами.

— Куда? — спросила Нинка.

— На ферму.

— А что делать?

— Евдокия Муравьёва, — доверительным тоном сказала Анфиса, — нечаянно села на иголку, и никто не может вытащить. Хирург где-то в деревне по срочному вызову. Подменная уехала в город сапожки чинить, а группа Евдокии целый день без присмотра. Скотники кормят так себе для отводу глаз, и мы доим как попало на скору руку. Поработай хоть вечер за Евдокию, иначе мы в церковь опоздаем.

— Ладно, — согласилась Нинка.

Пришли на ферму. Галина Максимовна не стала возражать. Ей даже понравилась эта идея — попробовать испытать дочь на настоящей работе.

— За Евдокию будет вкалывать, — сказала Анфиса бригадиру, который ещё издали увидел спешивших доярок и семенившую между ними девчонку, и догадываясь, для чего они её ведут, стоял в дверях в насторожённой позе.

— Начальство узнает, греха не оберёшься, — ответил Бархатов.

— Никто ничего не узнает, — сказала Анфиса. — Подумаешь один вечер.

— Вот именно — один вечер. Стоит ли из-за этого нарываться на неприятность?

— На торжественную службу всем охота, . — сказала Анфиса. — Добрые люди в церкви будут свечки зажигать, а мы тут с флягами возись.

— Ничего, повозишься, — сказала Маргарита. — Ради того, чтобы Ветрова завтра в сапожках щеголяла, можно и повозиться. Егорыч же сам её отпустил.

— А откуда я знал, что Евдокия иголку в задницу воткнёт, — с досадой сказал бригадир.

— Ладно, — сказала Дарья. — Пусть она сегодня поработает, а вы помалкивайте, и всё останется между нами.

Анфиса осмелела.

— Беги в склад за подкормкой, — сказала она приказным тоном помощнице.

Нинка вопросительно уставилась на бригадира.

— Разреши ей, — сказала Дарья. — Вишь хочет, чтобы ты благословил.

— А! — махнул рукой бригадир и пошёл прочь. В группе Муравьёвой было тридцать коров. Нинка успела подоить около двадцати, когда Маргарита, закончив работу первой пришла помогать. Затем подошла Дарья, следом остальные доярки и все вместе быстро завершили дело.

— До чего шустрая, — сказала Маргарита, когда Нинка сняла аппарат с вымени последней коровы и села додаивать её вручную. — Почти не отстаёт от нас.

Доярки оживились, поддакивая друг другу и посматривая на Галину Максимовну, которая взяла у дочери доильный аппарат и стала подбирать шланг.

— Совсем немного отстала.

— Интересно, сколько надоила?

— Сто семьдесят литров, — сказала учётчица.

— Ого!

— Удалая!

— Ну, Максимовна, радуйся. Можешь считать, что в доме одним работником прибавилось.

— Ещё маленько подрастёт, будет дело под Полтавой.

Зардевшаяся от похвал юная доярка, закончив дело, подала учётчице подойник, в котором было ещё литра три пенистого молока.

С той поры в исключительных случаях, когда на ферме не хватало рабочих рук, сам бригадир посылал за Нинкой, и она трудилась обычно после обеда, так как с утра была на занятиях. Педагогам такая самодеятельность пришлась не но душе, и они официально обратились к председателю колхоза с требованием прекратить экстренные вызовы на ферму ученицы, которая и так не блещет по успеваемости. Олейников отдал бригадиру животноводов строжайший приказ: сам дои, но обходись без младшей Верхозиной. И её больше не звали, и если приходила, то помогала только матери.

Во время работы на ферме у Галины Максимовны выявилась несколько странная для доярки черта характера — она скрупулёзно выполняла любую начатую операцию до конца. Если брала в руки скребок и скребла шерсть у коровы, то вычищала её до последнего пятнышка; если убирала в стойлах, то до блеска. Она любила порядок, привыкла к порядку, но эта скрупулёзность в наведении порядка на ферме оборачивалась для неё боком. Она отставала от доярок во всех операциях и дойку обычно заканчивала последней. За день иной раз так изматывалась, что когда возвращалась домой, то еле тащила ноги, и дома, плюхнувшись на диван, уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Нинка помогала стаскивать сапоги.