Чтение онлайн

Участок, принадлежащий родителям моей жены, окружал невысокий зелёный забор, а в заборе было три калитки. Одна из них, черная и довольно громоздкая была так называемой "парадной", выходила она на улицу и была достаточно широкой, чтобы в неё могли пройти сразу три человека, не задев друг друга плечами. Другая, попроще и пошире, предназначалась для въезда автомобиля, но за неимением места для парковки свою машину я всегда оставлял за забором. Третья калитка была в самом конце сада, и чтобы дойти до неё, надо было пройтись по небольшой горке. Участок располагался на неровном месте, и если дом был построен на относительном возвышении, то огород и сад разместились в низине. Летом пробежаться по каменистой дорожке было одно удовольствие, а вот зимой, идя до колодца по гололёду, вы рисковали серьёзным падением. В низине у забора рядками стояли клетки, в которых отец Марины держал кроликов, недалеко от них находился курятник. Ни кур, ни кроликов давно не было, а когда Настя была помладше, она с удовольствием рассаживала по клеткам свои игрушки, воображая, что это зоопарк. Рядом с клетками росли две берёзы, из которых ещё на моей памяти мать моей жены брала по весне сок. Я до сих пор помню, как Наталья Ильинична выжимала сок из пожелтевшего бинта, а Марина нетерпеливо требовала, чтобы мать дала ей попробовать. Родители Марины умерли в один год, и более дружной семьи я больше никогда не встречал. Не скажу, чтобы моя жена проливала бурные слёзы по поводу их кончины, но я видел, как ей нелегко и старался поддержать её по мере своих сил. Вместе с Натальей Ильиничной погиб и её огород, за которым Марина не захотела ухаживать. Несколько лет на дачу никто не приезжал, а потом я начал возить туда Настю. В мой отпуск мы уезжали куда-нибудь на юга, а в остальное время летом Настя была на даче с Маргаритой Петровной, моей бывшей сослуживицей, которая, выйдя на пенсию, согласилась сидеть с моим ребёнком. Платил я её немного, но Маргарита Петровна не жаловалась, уверяя меня, что ей в радость заниматься моей девочкой. А Настя любила дачу, любила Маргариту Петровну, но больше всего, пожалуй, любила калитку, которая находилась в низине.

Калитка выходила на полянку, сразу за которой начинался лес. На полянке была натянута теннисная сетка, которую мне регулярно приходилось чинить, и большие качели, висящие между двух сосен. Именно эти качели и были предметом неугасимого Настиного интереса. Поначалу они вызывали у меня немалое опасение. Я всё время боялся, что толстая верёвка рано или поздно перетрётся и Настя грохнется вниз с немаленькой высоты. Или что переломится огромное бревно, к которому и была прикреплена верёвка, или что рухнет одна из сосен, одним словом, я воображал себе все те ужасы, которые рисует фантазия папаши-параноика. Чтобы убедиться в том, что ничего такого не случиться, я, к вящей Настиной радости, взобрался на качели с ногами и качался на них до тех пор, пока дочь не начала требовать, чтобы я слезал. Выяснив, что качели преспокойно выдерживают мой вес, я поверил в то, что Насте опасность не угрожает. Однако даже тогда я беспокоился каждый раз, когда знал, что дочка снова пошла качаться. Вскоре Настя это выяснила и с тех пор перестала информировать меня о том, чем именно будет заниматься на улице. Возможно, это прозвучит дико, но даже зная о том, что дочь соврала мне, я чувствовал себя спокойнее.

Лес за нашим домом был на мой взгляд совершенно безопасным, потому что заблудиться в нём было практически невозможно. Это был сосновый бор, в котором тропинок было больше, чем муравейников, а они встречались там на каждом шагу. В лесу росли сыроежки и белые грузди, иногда мы находили целые семейства маслят и лисичек. Чуть подальше лес переходил в большое болото, ходить к которому в одиночку Насте категорически запрещалось, да и она сама понимала, что пройти по нему можно только со мной. За болотом был ещё один лес, который все в посёлке называли Горелым, а всё потому, что лет двадцать назад он выгорел почти целиком. С тех пор там ещё можно было встретить крупные почерневшие пни, заросшие мхом и чагой, да огромные валуны, с которых ни дожди, ни снега так и не смыли черный слой копоти. В Горелый лес я пару раз приходил с Настей, но, кажется, она совершенно не впечатлилась его величием и какой-то совершенно осенней атмосферой. Поэтому в следующий раз я отправился в Горелый лес один, а потом отправлялся туда снова и снова. Не знаю, чем меня так привлекал этот лес, возможно тем, что там меня обнимала со всех сторон тишина, возможно тем, что там я чувствовал себя единым с природой. Но я готов был бродить там часами, забывая обо всём на свете, вдыхая запах опавшей хвои и чувствуя, как робкие капли дождя падают мне на макушку. С каждым разом я уходил всё дальше и дальше по Горелому лесу, и однажды выяснил, что необязательно возвращаться обратно через болото. Лес пересекала небольшая быстрая речка, названия которой я не знал, и если пойти вдоль течения, можно было выйти на просеку, сплошь заросшую вереском и высоким мхом. А она уже выводила прямиком к дороге, ещё минут двадцать размеренной ходьбы, и я, освеженный и умиротворённый прогулкой, входил в "парадную" калитку. Каждый раз Настя удивлялась, что я делал в лесу, если не принёс с собой ни грибов, ни ягод, а я не умел ей рассказать. Потом, утомившись однообразно отвечать на её расспросы, я стал каждый раз выдумывать новую историю своих приключений. Я сражался с медведем, охотился на куропатку, встречался с лешим и беседовал с хитрой лисичкой. Не скажу, чтобы Настя не понимала, что я сочиняю, но мои россказни доставляли ей видимое удовольствие, и я старался вовсю. В конце концов у нас образовалась традиция, — я каждый вечер перед сном рассказывал ей новую сказку о собственных похождениях, а Настя обстоятельно выспрашивала меня о каждой мелочи. И если я по её мнению отвечал что-то не то, она сама придумывала себе ответ. На мой взгляд дочь была лучшей сказочницей, нежели я, и порой я и сам удивлялся её бурной фантазии.

Моя Настя всегда была общительной девочкой, друзей у неё было много, и все они делились на зимних и летних. К зимним друзьям относилась вся та детвора, с которой играла моя Настя в городе. К летним, как несложно догадаться, относились все дачные знакомцы. Когда Настя пошла в первый класс, появилась ещё одна категория друзей, школьная, но с ними у моей дочери почему-то было не слишком тёплые отношения. А вот летних друзей Настя обожала, и даже став школьницей (то есть совсем большой по её мнению девочкой), на каникулы всегда приезжала на дачу и всеми силами старалась поддержать прежние отношения. Почему-то дочь никогда не стремилась поддерживать контакты зимой, не обменивалась телефонами, никого не приглашала к нам в гости. Однажды я спросил её, не хочет ли она позвать кого-то из "летних" друзей к себе на день рождения. Настя тогда посмотрела на меня с удивлением и покачала головой. Мне кажется, что моя дочь всегда хотела получать как можно больше удовольствия от любого грядущего события. Она никогда не разворачивала подарки раньше положенного срока, даже если находила их в шкафу, просила, чтобы новогоднюю ёлку я ставил не раньше тридцать первого декабря. Видимо, подобные ограничения давали ей возможность острее прочувствовать удовольствие от праздника. А общение с друзьями, которых ты видишь только летом, доставляло ей не меньшую радость, чем празднование нового года. Думаю, что для неё это был целый ритуал. В стремлении к ритуалам она была необычайно похожа на свою мать, и я молил бога, чтобы этим она и ограничилась. К тому времени я почти забыл, какой была моя жена до того, как забеременела и это немало меня удивляло. Обычно я невольно для себя сохранял в памяти только самые лучшие моменты. Почему я запомнил свою жену истеричной и капризной бабой? Я не знаю.

У Насти было три лучших "летних" друга. Кудрявый светленький мальчик Вадим, солидный веснушчатый Женя и весельчак-заводила Димка, с такими черными волосами, что незнакомые люди принимали его за цыганёнка. Это Димка первым научил всю компанию нецензурным словам, с ним же наши дорогие дети выкурили первую сигарету, после чего всей компанией дали торжественную клятву больше никогда не курить эту гадость. Димка уводил всю детвору к самому болоту, рассказывая о страшных саблезубых тиграх, которые, по его словам, притаились в трясине с незапамятных времён. Как-то раз, наслушавшись таки ужасов, моя драгоценная дочка пулей примчалась домой и схватила длинную черную ленту, исписанную молитвами. Лента принадлежала Маргарите Петровне, которая была довольно набожной дамой, и у неё было много вещей подобного рода. Первое время она пыталась привить Насте религиозные чувства, читая вслух из детской библии и заставляя по вечерам твердить молитвы, но дочь сразу пожаловалась мне, и я положил этому конец. Я не был атеистом, однако считал, что никто не вправе навязывать ребёнку свою веру. Мне казалось, что когда придёт время, Настя сама решит для себя, нужно ли это ей или нет. Не знаю, был ли случай с лентой актом пробудившейся веры. Мой бедный перепуганный ребёнок накрутил ленту на пояс под рубашку и забрался под кровать. Оттуда Настю с трудом вытащила Маргарита Петровна и ещё битый час рассказывала ей, что все саблезубые тигры вымерли ещё в незапамятные времена. Потом Маргарите Петровне пришлось волей-неволей рассказать про динозавров, от них постепенно перейти к теории эволюции, к развитию жизни на земле. К вечеру моя Настя стала убеждённой атеисткой, а когда на следующий день приехал я, мне было объявлено, что отныне она хочет стать палеонтологом. Поначалу я отнёсся к этой идее с изрядной долей иронии, потому как до этого дочь уверяла меня что хочет стать балериной, учительницей и художником, но к концу лета мне пришлось археологический словарь и иллюстрированную энциклопедию о динозаврах. Настя до сих пор бредит динозаврами и раскопками, а потому я не удивлюсь, если в один прекрасный она поступит в горный институт на кафедру исторической геологии. В глубине души я таю тщеславную мечту, что когда-нибудь моя дочка станет крупным специалистом в своей области, а я получу ещё одно подтверждение тому, что не все детские фантазии являются простыми капризами.

А когда моя Настя ещё и не думала о том, что в скором времени будет самозабвенно возиться с камешками и костями, она просто наслаждалась долгими летними деньками. Я давно заметил, что в детстве время идёт совсем по-другому. Лето кажется длиною в целую вечность, в пять минут можно успеть натворить множество самых важных дел, а ожидание нового года может затянуться до полного изнеможения. Помню, как трудно было мне заснуть перед своим днём рождения, я вертелся в постели, натягивая одеяло на голову, а стрелки часов ползли так медленно, что буквально вытягивали из меня жилы. Я кряхтел, ворочался и доводил родителей тем, что без конца вскакивал и спрашивал, который час. А ещё в детстве необычайно долго тянулись уроки, сорок пять минут казались целым годом, и высидеть из порой не хватало никакого терпения. Вспоминая это с улыбкой, я немного завидовал дочери, которая ещё не знает, как быстро пролетают часы и дни, как удивляешься, взглянув на календарь. Лет с двадцати двух я стал замечать, что мне сложно назвать собственный возраст, я всё время называл меньшую цифру и удивлялся, вспоминая, что это не так. У меня не было никакого комплекса, связанного с этим, напротив, иногда меня тяготила собственная молодость, однако я всё равно не до конца понимал, что мне уже двадцать два, двадцать три, двадцать четыре.

В то лето, о котором я хочу рассказать, Насте было восемь, и это были её первые настоящие каникулы. До этого моя дочка была уверена в том, что летом отдыхают все, вне зависимости от своих достижений. А тут Настя узнала, что летний отдых надо ещё заслужить, что те, кто плохо учатся в школе, вынуждены потратить каникулы на ежедневные занятия. От осознания того, что она отдыхает с полным на то правом, наполняло сердечко моей Насти гордостью за себя и свои успехи. Она долго выспрашивала меня, как я учился, когда был школьником, и не приходилось ли мне летом просиживать за учебниками. Я нашел в себе духу соврать, что даже участь на хорошо и отлично, я проводил немало времени за учебой, но, кажется, дочка мне не поверила. Однако это не помешало ей самостоятельно заниматься по вечерам чтением. В отличии от меня в детстве, Настя читала бегло, в классе была одной из первых и очень не хотела отставать в этом вопросе. Таблицу умножения, знание которой требовалось для второклассников, мы с ней выучили ещё зимой, так что дочь имела полное право отдыхать на всю катушку.

С утра и до позднего вечера дочь пропадала у соседей на чердаке, где у них с друзьями была "штаб-квартира". Понятия не имею, какие мировые проблемы там решались, но дважды в день оттуда с боем и рёвом стаскивали Женьку, родители которого обедали и ужинали строго по часам. Я же относился к этому более снисходительно и посылал наверх в "штаб" пару бутербродов. Маргарита Петровна уверяла меня, что при ней Настя обедает дома нормальной едой. Готовила Маргарита Петровна великолепно, так что я не могу сразу отметать эту возможность.

Чуть ли не с первых чисел июня начиналось купание, ближе к середине лета начинались походы за грибами и ягодами. Иногда наша дача казалась мне настоящим раем, и если бы меня спросили тогда, где я хочу провести остаток жизни, я бы без раздумий сказал — только здесь. Когда я приезжал на выходные, Настя с Маргаритой Петровной выходили меня встречать, и всегда в руках у моей дочери был пышный букет из лесных цветов, который она собирала специально для меня. Настя бросалась мне на шею, Маргарита Петровна тут же выкладывала все её прегрешения за неделю, а я только смеялся и вёл всю компанию за мороженым. Потом мы приходили домой, дочь вытаскивала из моей сумки всё привезённое добро, восторгалась новой книжкой и сразу составляла список того, что мне надо привезти в следующий раз. Я переодевался, брал плавки и полотенце и мы с Настей шли на пляж. Женька, Вадим и Димка шли за нами по пятам, прячась при малейшем шорохе в кусты и делая друг другу выразительные знаки. Они прекрасно понимали, что их усилия совершенно бесполезны и мы с дочкой давно заметили все их манипуляции, но всё равно открыто не показывались на глаза. У самого залива вся троица с воем выскакивала прямо перед нами и каждый раз восторгалась тому, как натурально я изображал испуг. Я спрашивал, тёплая ли вода, и мне наперебой рассказывали, что сегодня вода холодновата, но зато вчера она была "как парное молоко" и Димка закупался до того, что его еле выманили из воды.

После купания мы ещё немного валялись на песке. Дети строили замки и рыли каналы, а я просто смотрел в небо и чувствовал, как всё напряжение рабочей недели уходит так, как испаряется как вода с кожи. Расслабленные и немного утомлённые, мы неспешно возвращались домой, обедали и подолгу играли в домино или шашки. А вечером я разжигал костёр, мы запекали в золе картошку и яйца, поджаривали на огне куски черного хлеба. Маргарита Петровна заваривала чай на смородиновом листе, совсем такого же вкуса, как был у меня в детстве. Я читал вслух Жюля Верна и Конан Дойля, а мои юные слушатели сидели так тихо, что слышно было, как соседи моют посуду и звенят умывальником. Потом мы играли последнюю партию в домино, мальчишки расходились по домам, а я отправлял Настю чистить зубы, укладывал её в постель и рассказывал сказку. Когда дочь засыпала, я ещё немного сидел на крыльце, слушая всю гамму ночных звуков. Протяжное пение одинокой птицы, шум листвы, изредка шорох дорожного гравия под чьими-то быстрыми шагами. Я видел красноватый огонёк сигареты, которую выкуривал сосед, точно также сидящий на крыльце, смотрел в небо и видел мириады звёзд, которых никогда не увидеть в городе. Иногда до меня доносился переливчатый смех, негромко играла музыка в чьей-то машине, мяукал наш кот, которого во сне Настя неудачно задевала рукой. Однажды на тропинку у крыльца вышел средней величины ёж, тарахтящий, как маленький трактор. Я хотел поймать его, чтобы утром показать дочери, но стоило мне только пошевелиться, как ёж шустро утопал в кусты крыжовника.

Я готов был сидеть так до самого утра, но мне хотелось спать, глаза закрывались сами собой. Приходилось вставать, чистить зубы и ложиться в кровать, надеясь, что ночью меня не потревожат комары. Пожалуй, это было единственное, что не устраивало меня на даче. Близость болот вызывала целые полчища этих крылатых чудовищ, и иногда нам приходилось закрывать на ночь от них все окна и мучаться от духоты. Почему-то марлевые сетки не спасали, а всевозможные мази вызывали только раздражение на коже. Я уверен, что дачные комары обладают иммунитетом к любым средствам, призванным с ними бороться, а иногда подобные снадобья только способствуют их размножению. Несмотря на комаров, сны обычно снились мне самые приятные.