Чтение онлайн

— Он тебя обидел?

— Нет, — помотала Нинка головой так, что белоснежные бусы издали удивительный тренькающий звук. — Это хороший дядька. Он мне показал гладиолусы, пятнистых лягушек и ещё дал конфету. Но там в начинке была какая-то жгучая вода и я её не съела.

— А бусы откуда? — продолжал допрашивать я. — Тоже дядька?

— Ну да, — быстро кивнула Нинка, вытирая слёзы ладошкой. — Только я сама их нашла. Они лежали в том подвале, все в паутине, в углу. Я их подняла, а дядя Лёша засмеялся, говорит, я глазастая. И подарил мне, сказал, что в бусах я буду ещё красивее. Я же красивая, правда?

— Нет, — категорично заявила Лиза, у которой по части женской красоты были свои взгляды. Например, она считала самой красивой девочкой на свете свою школьную подругу Галю. Когда я впервые увидел фотографию этой Гали, я подумал, что это мальчик. Но Лиза, кроме того, считала некрасивой саму себя, а уж этого я допустить никак не мог. Лиза была тоненькой и белокурой, не в меру серьёзной и в то же время обаятельной. Я уже говорил, что любил её? Кажется, говорил. Но в тот день я не думал о своих чувствах к моим дорогим подружкам. Я слишком сильно волновался за Нинку.

— И что, этот дядя Лёша просто так дал тебе бусы? — недоверчиво спросил я.

— Ага, — снова кивнула Нинка, настроение которой обычно прыгало, как каучуковый мячик, вверх-вверх-вверх до самой критичной точки, и также стремительно вниз. Если пять минут назад вы видели Нину, заливающуюся слезами, то можете быть уверены, сейчас она самозабвенно хохочет над собственной физиономией, отраженной в воде.

Сейчас, много лет спустя, я не могу вспомнить без улыбки Нинкину физиономию, перепачканную в глине, шоколаде и ещё чем-то зелёном, её белые трусы, на которые налипли сухие травинки, коленки, щедро смазанные зелёнкой и целую гриву белокурых волос, небрежно схваченных резинкой. Да, Нинка была настоящим чертенком и в свои шесть лет, когда мы с ней на спор бегали кругами по топкой грязи, и в шестнадцать, когда присоединилась к партии с прокоммунистическими идеями (кажется, она называлась никсы, в честь основоположницы движения Веры Никсан), которую через полгода после существования объявили экстремистской группировкой, а лидера посадили на несколько лет. В двадцать четыре года, насколько мне известно, Нинка уехала вместе со своим мужем в Израиль, и больше я ничего о ней не слышал. Или не в Израиль? Или не с мужем? Я не помню. Слишком многое перепуталось в моей памяти, слишком много образовалось нестыковок и белых пятен. И сколько я не пытаюсь, я не могу вызвать в памяти взрослую Нину, с которой не раз сидел по кафешкам и барам. Я вспоминаю ту Нинку, которой она была тем летом, когда мне только-только исполнилось двенадцать лет. Я вспоминаю Нинку, одетую в одни только белые трусики, ещё дрожащую от утреннего холода, вспоминаю Ленку с жемчужным ожерельем на шее. Позже, много позже, когда мы оба уже стали настолько взрослыми, что разница в год казалась нам совсем незначительной, я спросил Нинку, кем же на самом деле был тот дяденька из старого дома. Нина посмотрела на меня с удивлением и сказала, что не помнит ни дяденьки, ни дома. Я спросил об ожерелье, но оказалось, она не помнила и его. Увы, но большинство детских воспоминаний, какими бы прекрасными они не были, безвозвратно уносятся из нашей памяти. Сейчас я не вспомню даже расположение комнат в нашем старом доме, не вспомню фамилию Лизы (Карташова? Карпенко? Карченко?), не вспомню, о чем мы говорили долгими летними вечерами, глядя в мутное небо белой питерской ночи. Но я помню, как впервые взял в руки жемчужное ожерелье, помню тяжесть жемчуга в своих руках и неприятный холодок, который пробежался по моим пальцам. Кажется, мы так и не поверили в то, что бусы достались Нинке от странного дяденьки-соседа, но почему-то ни я, ни Лиза больше не задавали ей никаких вопросов. Нинка проходила в бусах два дня, после чего они исчезли навсегда, и сколько я не спрашивал её, куда же она дела свой роскошный подарок, Нина не отвечала. Но за эти дни я успел прикоснуться к тому, с чем напрямую столкнулся только спустя много-много лет.

На другой день после того, как Нинка щеголяла перед нами в бусах, мы отправились в поход за грибами. Конечно, в такое засушливое лето вряд ли можно найти что-то существеннее пары сыроежек, но в самом походе по лесу было столько удовольствия, что отказать себе в этом не было никакой возможности. Родители отпустили нас одних с условием, что мы не будем уходить дальше берёзовой рощи. Мы торжественно пообещали вернуться к обеду, хотя, по правде сказать, опасения наших родителей было совершенно излишне. Вокруг посёлка леса как такового не было, и куда бы вы не пошли, уже через пару сотен метров вы выходили к очередной улочке. Кстати, названий у улиц не было, почему-то вместо этого улицы были просто пронумерованы — первая, вторая, десятая. Мы жили на седьмой и воевали с ребятами, живущими на пятой. Вражда была давней, хотя откуда она взялась, никто не знал. Впрочем, мне, как мальчику, дружащему с девчонками (презрительный взгляд от такого же мальчишки и чуть позже завистливо-обиженный от подростка, который уже понимает, что к чему) обычно доставалось больше всех. Берёзовая роща была пограничной зоной между нашим посёлком и садовым товариществом "Электросталь", куда мы с отцом ездили за батарейками для радиоприёмника. Родителям почему-то казалось, что нам можно болтаться по всему посёлку, но вот нарушение границ приравнивалось к самому страшному проступку. Помнится, когда однажды мы с Лизой умудрились заблудиться, дошли до конца "Электростали" и столкнулись нос к носу с Нинкиной бабушкой, над нашими головами пронеслась натуральная буря. Кажется, меня не выпускали из дома два дня, а у Лизы состоялся серьёзный разговор с отцом.

Как бы то ни было, в тот день мы были свободны как ветер, бегали наперегонки, размахивая корзинками, гонялись за трясогузками и обмахивались от комаров пучками длинных хвощей. Войдя под своды леса, мы, как обычно притихли, ощущая себя совсем маленькими рядом с деревьями-великанами. Первым чувство удивительного единения с природой покинуло Лизу, которая принялась страшным голосом рассказывать очередную историю про Альфонса Доде, который на этот раз оказался обычным квартирным жуликом. Только в старших классах я, наконец, ознакомился с творчеством Доде и прочитал "Тартарен из Тараскона". До этого я был свято уверен в том, что Альфонс Доде — плод воображения Лизы. Понятия не имею, откуда она взяла этого самого Доде, однако жуткий Альфонс Доде был главным действующим лицом большинства рассказов Лизы. Обычно Лиза начинала так "едем мы с папой на автобусе, и тут на остановке заходит он! Альфонс Доде!". Альфонс Доде в рассказах Лизы грабил ни в чем не повинного кондуктора, самолично обезвреживал подводную мину, прыгал с Исаакиевского собора и одной ногой мог победить целый милицейский взвод. Не могу точно сказать, был ли в действиях Лизиного Доде какой-то смысл, но то, что Доде был отрицательным персонажем, это мы знали точно. До сих пор при упоминании имени французского драматурга я невольно вздрагиваю, всем телом ощущая почти тот же ужас, который всегда испытывал в детстве, слушая очередной рассказ из жизни ужасного Альфонса Доде.

Итак, Лиза сочиняла на ходу, я со страхом слушал, а Нинка не обращала на нас ни малейшего внимания, высматривая, не мелькнет ли в траве маслянистая шляпка гриба. Жемчужное ожерелье болталось у неё на шее, и я всё никак не мог понять, как же Нинка объяснила его появление своим родителям. Но вскоре я и думать забыл о бусах, потому как вдруг увидел под деревом крепкий подосиновик, а рядом с ним целую россыпь лисичек. Я издал ликующий вопль и бросился собирать лесное богатство. Нинка с Лизой смотрели на меня с плохо скрываемой завистью, за тот месяц, что мы провели на даче, им не удалось найти ни одного гриба. Я же умудрялся находить грибы везде, где только проходил, для этого мне не надо было раздвигать траву и шуровать палкой в кустах. Я мог даже не смотреть под ноги, просто в какой-то момент я бросал взгляд на поросшую мохом кочку и видел грибы. Моя мать называла это "особым нюхом", а отец гордо говорил соседям, что у него растёт настоящий грибник. Учитывая, что моя мама в лесу не находила даже мухоморы, а папа не отличал подосиновик от бледной поганки, полагаю, что этот самый "нюх" не передаётся по наследству. Да, и я до сих пор уверен, что никого нельзя научить искать грибы. Это или есть, или нет. Когда мы ходим за грибами с моей дочерью, она всегда обижается, почему у меня всегда набрана корзинка с верхом. Почему-то она не видит грибов, даже если те растут прямо у неё под ногами.

А в тот раз с грибами повезло не только мне. Не прошло и пяти минут, как Нинка заорала, что обнаружила в зарослях папоротника целую россыпь горькушек. В этом нельзя отказать моей дорогой подруге детства, забавной девчушке с гривой темных волос, что бы хорошего не попало к ней в руки, она в первую очередь спешила поделиться этим с друзьями. Когда я вспоминаю, как порой я таился от моих товарищей, набив карманы каким-нибудь печеньем, привезённым отцом из города, мои щёки заливает краска. Но я ничего не могу с собой поделать, я всегда был и остаюсь единоличником. Даже когда родилась моя дочь, я не отказался от своей детской привычки прятать всевозможные вкусные вещи. Когда я приносил ей, маленькой, конфету или слоёную булочку, в моём кармане непременно лежала такая же конфета. Почему так? Возможно, всё дело в том, что моя мать с самого детства внушала мне, что делиться с другими это нехорошо, что "так тебе сядут на шею" и что "своя рубашка ближе к телу". Когда я сам стал отцом, я постарался учесть её ошибки и сейчас с гордостью могу сказать, что моя дочь совершенно не похожа в этом смысле на меня. Она знает, что своя рубашка ближе, но всегда готова отдать её первому встречному. Она очень добрая, моя маленькая девочка. Добрая и озорная, совсем как Нинка, загорелая девчонка из моего детства.

Не прошло и часа, как наши корзинки были уже доверху полны самых разнообразных грибов. Разумеется, в моей корзинке были в основном подосиновики, моховики и другие "серьёзные" грибы, а в корзинках моих товарищей сборная солянка из сыроежек, горькушек и чахлых волнушек. Но это ничуть не огорчало ни Лизу, ни Нинку, оба были уверены в том, что главное это количество, а не качество. Мы засобирались в обратный путь, но Нинка попросила ещё немного побродить, чтобы она могла собрать красивый букет из лесных цветов. Мы, довольные добычей, первой серьёзной добычей в этом году, не стали возражать, хотя в другой раз мы бы задразнили Нинку до слёз, говоря какую-нибудь глупость о маленьких девчонках и их непонятной любви к цветам. Но в этот раз мы были благодушно настроены, поэтому Нинка принялась преспокойно собирать свою медуницу и иван-чай. По случаю лесной прогулки Нина была более-менее одета, на ней были синие штанишки и выцветшая розовая кофточка с длинными рукавами. Наши родители разумно опасались клещей, и с нашей троицы была взята страшная клятва: перед тем, как войти в лес, мы должны были непременно надеть на головы шапочки. У Нинки вместо шапочки была зелёная в горошек косынка, которая постоянно развязывалась, доводя тем самым Нинку до бешенства и слёз, а нас до колик от смеха. Нинкина шея торчала из широкого воротника, а на ней тускло поблескивали бусы. Сам жемчуг был безупречен, каждая жемчужинка идеальной формы без единой неровности, все одного цвета и примерно одного размера. В какой-то момент мне вдруг показалось, что по Нинкиному ожерелью пробежал радужный огонёк, на миг заставив каждую жемчужину ярко вспыхнуть, но вполне возможно, что это всего лишь игра моего воображения. Потом косынка снова спала с Нинкиной головы, Лиза захихикала, а я едва не выронил корзинку от удивления. Потому что я совершенно явственно увидел, как прямо перед моим носом пролетело маленькое золотое крылышко, сплетённое из тончайшей проволоки. Я инстинктивно протянул свободную руку вперёд, но крыло затрепетало в струе воздуха, поднятой моей рукой и отлетело к Лизе.

— А это ещё что? — только и пробормотал она, когда крыло опустилось на его рукав. — Народ, это что?

— Где? — с любопытством воскликнула Нинка, совершенно забыв о букете. — Ой, покажи, покажи!

Лиза взяла золотое крылышко двумя пальцами и зачем-то встряхнула. Я придвинулся ближе и сумел как следует его рассмотреть. Сейчас крыло показалось мне гораздо больше, чем когда я впервые его увидел. Длиной примерно в две мои детские ладони, очень хрупкое на вид. По форме оно больше всего напоминало крыло стрекозы, но края у него были резные, а у самого основания было множество завитушек.

— Дай посмотреть! — требовательно повторила Нинка, и, не дожидаясь разрешения, схватило крылышко. — Ой, жжется!

Тут не выдержал и я и осторожно, одним указательным пальцем дотронулся до золотого крыла. Нинка была права, крыло действительно "жглось". Когда спустя пять лет меня впервые как следует тряхнуло током, я понял, на что больше всего было похоже то ощущение. Одной Лизе всё было нипочем, и она с удивлением смотрела на наши испуганные физиономии.

— Вы чего? Кто жжется?

— Оно, — плаксиво протянула Нинка, с неприязнью глядя на крылышко. — Выброси его! Оно плохое!

— Вот ещё! — фыркнула Лиза. — Зачем выбрасывать такую штуку? Я лучше домой отнесу. Папа наверняка знает, что это такое.

— Выброси! — заныла Нинка, готовясь зареветь по-крупному. Но Лиза только помотала головой:

— Неа. Мне оно нравится.

Я же почему-то вспомнил все самые страшные истории, которые я читал сам или слышал от взрослых. Про внеземной разум, инопланетян и ещё какую-то подобную чушь, которую печатают в тоненьких журналах с названиями вроде "курьер-экспресс" или "нло". Кстати говоря, класса так до седьмого я и понятия не имел, как же расшифровывается аббревиатура "нло". Я вообще не знал, что это аббревиатура, мне казалось, что так называют космические корабли пришельцев. Когда я начал думать про инопланетян, я почувствовал, как сердце застучало часто-часто, в горле встал какой-то комок и по спине пробежал неприятный холодок. Я посмотрел на Нинку, на лице которой застыло наполовину брезгливое, наполовину испуганное выражение и понял, что крыло действительно плохое, и чем раньше Лиза его выбросит, тем лучше. Но Лиза, казалось, забавлялась нашим страхом перед крылышком так, как ещё недавно забавлялась страхом перед Альфонсом Доде. Я уверен, что Лиза любила чужой страх, даже наслаждалась им. Когда она стала взрослой, её любовь к чужому страху только возросла и я уверен, что с Нинкой она поступила не лучшим образом. Я уже говорил, что она сделала с Ниной? Я расскажу, непременно расскажу. Но то взрослая Лиза, а вот Лиза-ребёнок осторожно мяла золотое крылышко в пальцах и всем своим видом показывала, что ей всё нипочем.