Чтение онлайн

Кажется, мой вопрос её смутил. По крайней мере ответила Валерия не сразу, а когда заговорила, глаза её были холодными как льдинки. Она прижала к груди букет хризантем и тихо сказала:

— Я не знаю детей. Думала, знаю тебя. Ошиблась. Мне пора.

Потом она низко опустила голову и одной рукой стащила с волос резинку, так, что рыжие пряди упали на лицо. Несколько секунд она постояла так, затем встряхнула волосами и посмотрела на меня с какой-то натянутой улыбкой.

— Мне пора, — повторила Валерия, повернулась ко мне спиной и быстро-быстро зашагала по тропинке.

Какое-то время я простоял на одном месте, тупо глядя ей вслед, а потом мне вдруг показалось, что когда-то я точно также стоял и смотрел на уходящего вдаль человека. В тот раз я не вспомнил, как в детстве уходил от меня странный лесной незнакомец, но спустя неделю, когда я думал об этом событии, та давнишняя история вспомнилась сама собой. Я стоял, смотрел на уходящую от меня Валерию и вдруг бросился за ней вслед, на ходу крича что-то вроде "постой" или "остановись". До сих пор я не могу понять, чем был вызван этот мой душевный порыв, но могу предположить, что действовал я чисто инстинктивно. Я бежал за уходящей от меня женщиной, за женщиной, глубоко меня оскорбившей своим предположением. Не могу понять до сих пор, зачем я побежал за ней. Но я бежал так быстро, что сердце едва не выскакивало из груди. Я кричал, а Валерия не останавливалась, и вот что удивительно, чем быстрее я бежал, тем дальше она уходила, хотя как я мог видеть, шагу она не прибавляла. То, что я никак не мог её догнать, привело меня в бешенство, и я уже бежал, ничего не замечая вокруг. Я явственно помню, что дорожка, которая должна была закончиться оградой через сотню метров, оказалась гораздо длиннее, ограда куда-то пропала и я уже бежал по лесу мимо высоких лиственниц с ядовито-зелёной хвоёй. Валерия была далеко-далеко впереди, а я всё бежал как одержимый, думая только о том, как бы её догнать. Наконец, её красно-кирпичная фигурка пропала, я остановился и только тут понял, что я давно уже не в Парке Победы. Я не слишком хорошо знал московский район, но был уверен, что рядом с парком быть не может никакого леса, а ближайшая рощица находится рядом с улицей Орджоникидзе. У меня не было никаких предположений с мистической подоплекой, на тот момент я не верил во всю эту сверхъестественную чепуху, поэтому я предположил, что возможно район перестроили, и Парк Победы расширили, превратив в настоящий лес. Одно меня смущало, вокруг не было ни одной живой души, но я прошел по дорожке вперёд, вышел на круглую лужайку и увидел двух парней в спортивной одежде. Это меня несколько успокоило, и я уже спокойно зашагал дальше, раздумывая о сказанном мне Валерией. Когда я прошел мимо юношей, я поймал на себе их настороженные взгляды, но не обратил внимания. Я всё шел и шел вперёд, в полной уверенности, что сейчас я упрусь в ограду, за которой будут жилые дома, но вместо этого я оказался на краю обрыва, внизу которого начиналось бесконечное поле. Я удивлённо пожал плечами и побрел назад, силясь понять, куда же меня занесло. Вернувшись на лужайку я вдруг с удивлением обнаружил, что вокруг неё растут герберы, почти такие же, как я подарил Валерии на первом свидании, только гораздо ярче и больше. Под лиственницами торчали крупные серые булыжники, которые я поначалу принял за надгробия, но потом увидел, что это просто гладко отполированные куски серого гранита, расставленные четко по кругу. Мне стало как-то не по себе, несмотря на то, что был ясный день, ассоциации с кладбищем были слишком высоки. Да и слишком тихо было вокруг, непривычно для городского парка в выходной день. Я вдруг вспомнил детство и золотое крыло на руке Лизы, вспомнил, как каждое дерево казалось мне зловещим, и отчего-то этот далёкий детский страх сейчас мне не показался смешным. Шум листвы звучал как-то чересчур тревожно, небо выглядело мрачно, солнце, которое светило всё так же ярко, почему-то напоминало мне вечно гудящую лампу дневного света в школьном коридоре. В младших классах она пугала меня до чертиков, и сейчас память услужливо предлагала мне пережить те же зябкие ощущения.

Парни, стоящие в центре лужайки, смотрели на меня недружелюбно. Один из них опирался спиной о крупный серый булыжник, испещренный какими-то надписями. Руки парня были в карманах, во рту была потухшая сигарета. Черт его знает почему, но вид у него был отталкивающий, хотя обычно молодчики такого типа не вызывали у меня ни тревоги, ни отвращения. Я не замечал их — и только. Второй парень выглядел приличнее, но ненамного. Кроссовки на нём были новенькими, но явно купленными на Троицком рынке или в Апраксином дворе, дешевенькая подделка под adidas. На их задниках был знакомый треугольный логотип, вот только вместо оригинального названия синими буквами было написано asidas. Черт знает, почему меня вдруг так заинтересовали его кроссовки, но я буквально впился в них взглядом и разглядывал так пристально, что если бы мог, непременно прожег бы в них дыру глазами. Шнурки у кроссовок были белыми с зелёными зажимами на кончиках и эти проклятые зажимы почему-то мне чрезвычайно не понравились. Я вообще не слишком люблю кроссовки, не признаю их за нормальную обувь, но если уж тебе так нравятся кроссовки, а хорошую марку ты не можешь себе позволить, почему ты не вденешь в них нормальные шнурки?

Кажется, обладатель кроссовок с чудовищными зажимами на шнурках неверно истолковал мой взгляд. По крайней мере, когда я на него посмотрел, в его лице явственно читалась угроза. Я был уже готов дать отпор или хотя бы как-то сгладить ситуацию, сказав "всё хорошо" или "всё в порядке, мужик, всё в норме", но парень вовсе не собирался на меня нападать. Когда он заговорил, голос его показался мне смутно знакомым. Вообще бывают люди с такими голосами, что стоит им открыть рот, как вы уверены, что уже когда-то его слышали. По телевизору, в кабинете начальника, возможно по радио, когда ехали в машине. Иногда мне представляется, что где-то есть специальная фабрика, которая штампует голосовые связки для самых разных слоёв населения. Продавцам и парикмахерам достаются непременно писклявые голоса, такие, которые будто бы рождаются где-то глубоко в желудке, а к тому моменту, как доходят до губ, превращаются в какой-то кисель, и вы с трудом вычленяете отдельные слова из мутной писклявой каши. Политикам и некоторым дикторам из теленовостей выдают размеренные голоса, слушая которых, у вас сводит зубы и хочется поскорее переключить канал, лишь бы не слушать эту тягомотину. А ещё бывают такие голоса, которые вы запомните, даже если услышали всего один раз, по телефону, да ещё с плохой связью. Сколько бы лет не прошло, вы всё равно будете его помнить. Вот такой голос и был у парня с идиотскими шнурками. Я смотрел на него и был точно уверен, что никогда не встречал его раньше, но голос, глубокий, вкрадчивый и с едва заметной хрипотцой я слышал когда-то очень давно.

— Ты чего здесь?

Я смутился, потому что в первый момент даже не знал, что ответить. Сказать, что я гнался за женщиной, которую уже считал своей, я не мог, сказать что заблудился тоже было как-то неудобно. Потому я решил спросить несколько пространно:

— Я тут вообще-то давно не был. Не знаете, Парк Победы перестроили что ли? По моим прикидкам здесь должен был быть жилой массив, разве нет?

Парни переглянулись и расхохотались, подталкивая друг друга локтями. Удивительная способность некоторых людей, искренне смеяться, при этом оставаясь серьёзными и настороженными.

— Вы не знаете?

— Да ты о чем вообще, мужик? — приятель зелёного шнурка растянул губы в дурацкой ухмылочке. — Какой к черту парк?

— Парк Победы, — с лёгким удивлением сказал я.

— По-обеды? — ухмылка его превратилась в оскал, два ряда желтых прогнивших зубов выглядели отвратительно. Ей-богу, вы можете не умываться по три дня кряду, не бриться, ходить в грязной одежде, от вас может вонять как от мусорного бака, но если вы не чистите ваши поганые зубы, я отказываюсь называть вас человеком. Парень с гнилыми зубами потерял в моих глазах минимум сто очков.

— Так о чем речь? — всё ещё скалясь, поинтересовался господин желтая улыбка, хотел добавить ещё что-то, но тут его приятель дернул его за рукав.

— Оставь его. Не видишь, что ли, он пришел оттуда.

— А, — улыбка второго мигом потухла, — то-то я гляжу, он несёт какую-то чушь. Оттуда, значит…

Шнурок нахмурился.

— Не трогай его. А ты, — тут он обратился ко мне, — лучше иди, откуда шел. Нечего тут болтаться. Это не твоё место.

— Я что-то не совсем понимаю, — попробовал спросить я, но оба парня как по команде повернулись ко мне спиной, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я задумчиво почесал голову и побрёл по тропинке в обратный путь. Но не успел я пройти и десяти шагов, как позади меня раздались глухие хлопки, будто бы где-то вдали взрывались петарды. Я быстро оглянулся, но не увидел ничего, кроме всё тех же мрачноватых лиственниц и серых гранитных глыб. Парни куда-то ушли и на земле, засыпанной желтой хвоёй валялись несколько окурков. Я пожал плечами и пошел дальше, по дороге пытаясь отделаться от неприятного ощущения, которое можно выразить двумя словами "что-то не так". Я никак не мог понять, что именно меня смущает, то ли то, что Парк Победы оказался гораздо больше, чем я считал, то ли то, что ушла Валерия, то ли странная её просьба, а то ли слова двух незнакомых парней, которые я, признаться, совершенно не понял. Помимо внутренних ощущений, которые я переживал на удивление остро, я тревожился и по другой причине, а именно, я никак не мог понять, где же выход из этого проклятого парка. Я был точно уверен, что бежал не больше десяти-пятнадцати минут, а сейчас я шел быстрым шагом уже больше получаса, а лиственничной аллее всё не было конца. Я начал тревожиться, переживать, что, может, свернул где-то не там, потом подумал, что Парк Победы просто не может быть такого размера. Одним словом, я уже не знал, что и думать, как вдруг я увидел справа огни оживлённой улицы. В полной уверенности, что это Московский проспект, я почему-то совершенно не удивился тому, что он днём его освещает так много света. Я поспешил туда, но когда вышел из ворот парка, оказалось, что это какая-то совершенно незнакомая улица. Больше всего меня поразило то, что она была вымощена ровными плитами из точно такого же гранита, который я видел на лужайке. Машин не было, но, тем не менее, я не ошибся, сказав, что улица была оживлённой. Мне сложно объяснить, как могла быть оживлённой улица, на которой был я один, однако она была именно оживлена. Тут и там вспыхивали яркие огоньки, как будто бы менялись цвета светофора, но светофоров не было. Я слышал автомобильные гудки, видел яркий лучи фар, направленные мне прямо в глаза, но нигде не было ни единой машины. Голоса, музыка, пару раз мне показалось, будто бы меня толкнули плечом, но я протягивал руки, я озирался по сторонам и не видел ровным счетом никого. Я перешел на другую сторону улицы, отчаянно пытаясь унять колотящееся сердце, прислонился к стене и осмотрелся по сторонам. Кругом были дома, много двух и трёхэтажных домов, сложенных их красного кирпича и с зелёными крышами. Вроде бы в этих домах не было ничего особенного, но совсем как недавно в лиственницах, я видел в этих домах какую-то скрытую угрозу. Их окна, затянутые ажурными решетками, казались мне глазницами, в которых посверкивают чьи-то недобрые глаза, а маленькие балкончики моя разыгравшаяся фантазия принимала за зубы какого-то гротескного чудовища. Я думал, что, видимо, слишком давно не был в этом районе, потому как на моей памяти там было множество блочных многоэтажек, а вот низеньких домов, которые больше бы подошли исторической части города, не было и в помине. Меня удивляло и то, что я не видел здание СКК, хотя это огромное круглое строение видно практически с любой точки.

Я постоял ещё немного у стены, потом глубоко вздохнул и пошел по улице прямо, изо всех сил желая, чтобы всё это оказалось дурным сном. Возможно, это малодушие или даже мальчишество, но больше всего мне сейчас хотелось проснуться в своей постели, выяснить, что и нелепый разговор с Валерией, и этот парк, всё это было обычным кошмаром, над которым мы с ней посмеёмся вдвоём. Я никогда никого не любил так, как Валерию в этот миг, мне казалось, что если я буду цепляться за её образ, то мне удастся вынырнуть из того марева, в котором я оказался. Не поймите меня неправильно, я вообще довольно любопытный человек, склонный к различного рода авантюрам, однако в этот раз всё происходящее казалось мне слишком диким. Возможно, я бы не так переживал, окажись я свидетелем страшного преступления, потому что каким бы тяжким оно не было, оно бы подчинялось законам логики, пусть и извращённым, но, черт побери, хоть каким-то законам! Всё происходящее сейчас выходило за рамки моего мировосприятия и мироощущения, мне начинало казаться, что у меня жар, идти было тяжело, будто бы я брёл по колено в воде.

Улицу, по которой я шел, пересекла другая, не такая широкая, но зато с небольшой дорожной посредине. На дорожке росла коротко подстриженная трава, такого же ядовито-зелёного окраса, как и лиственницы в той части парка, где я гнался за Валерией. Я свернул на эту улицу и зашагал прямо по траве, чувствуя под тонкой подошвой ботинок жесткую как щетка траву. Пару раз я специально наклонялся и прикасался к траве рукой. На вид она была как самая обычная газонная трава, а вот на ощупь она ни в чем не уступала игольчатому резиновому мячику, который был когда-то у моего пса. Трава была мясистой и какой-то неприятно маслянистой, стоило разломить травинку, как из неё выливался молочно-белый сок. Она немного пахла мятой, причем запах был таким, что сразу бил в нос как нашатырный спирт. И всюду звуки, всюду вспышки света, будто бы я шел по середке шумного проспекта, хотя вокруг меня не было никого. Почему-то в голову лезли всевозможные газетные заголовки, которые были сейчас совершенно не к месту. Светская хроника, спортивные события, телевизионные премьеры, одним словом, вся та чепуха, которую каждый из нас проглатывает, читая в обеденных перерыв газету или журнал. Я долго не мог понять, при чем тут эти клятые заголовки, и только спустя несколько минут понял, почему я о них подумал. Журналы обычно печатают на довольно плотной, чаще глянцевой бумаге, а вот газеты, особенно не цветные, зачастую печатают на дрянной бумаге, сродни папиросной, такой тоненькой, что сквозь текст на одной странице можно видеть картинку, напечатанную на другой. Именно такое ощущение у меня было сейчас, я чувствовал, будто бы вижу сразу два пласта реальности. Я шел по дороге в странном, очень странном месте, шел, чувствуя под ногами удивительную жесткую траву, и в то же время видел сквозь улицу и сквозь траву совсем другой пейзаж, видел автомобили, слышал визг шин и шум обычного городского проспекта. Пожалуй, больше всего меня удивляло то, что я совсем не испытывал страха, хотя, не скрою, в душе поднималась тревожная волна, которая вот-вот должна была перетечь или в приступ безудержной паники, или в неукротимое любопытство.

Сделав ещё несколько шагов вперёд, я остановился, потому как слева от меня я увидел нечто невероятное. Я увидел статую, вернее, я увидел дом, который был статуей. Мне трудно подобрать слова, постараюсь пояснить как можно понятнее. Слева был дом, точно такой же красный дом с зелёной крышей, как и все те дома, что встречались мне на этих двух улицах, вот только домом по сути была только одна его половина. Другая же половина была статуей, огромной женщиной примерно девяти метров в высоту. Она была сделана из того же материала, что и сам дом, в ней даже были зарешеченные окна, как будто бы неведомый мастер вырубил скульптуру женщины не из куска камня, а прямо из целого дома. Не знаю, как это было сделано, но когда я смотрел на статую, у меня захватывало дух. Она была величественной и величавой, вместо глаз у неё были черные окошки, на поясе и могучей груди ютились балкончики. Фигура женщины выражала не то чтобы смирение, а, скорее, вынужденную покорность. Я смотрел, и мне казалось, как будто великаншу поймал в свои лапы дом, а она, силясь вырваться и понимая, что это бесполезно, всё равно не опускает головы. Чем больше я на неё смотрел, тем больше я верил в то, что статуя сейчас оживёт, сделает шаг вперёд и растопчет меня как мелкую букашку. С большим трудом мне удалось отвести от неё глаза и быстро-быстро зашагать дальше, чтобы избежать искушения оглянуться и снова встретиться с гордым и холодным взором статуи.

Я шел всё дальше и дальше, постепенно приходя в себя и начиная думать уже о повседневных делах. Я размышлял, успею ли я вовремя подготовить пакет документов для ежемесячного отчета, даст ли аккредитацию посольство Чехии, не надо ли побеседовать с Настиным учителем труда, чтобы перевести мою боевую девочку со скучных уроков кройки и шитья на более приятные ей уроки по выпиливанию, вырезыванию, забиванию гвоздей и прочих чисто мальчишеских радостей. Я до сих пор не понимал, почему уроки труда делятся по половому признаку, как будто бы все девочки должны непременно хотеть вязать и вышивать, а пацаны работать с лобзиком и стамеской. Я в жизни не забил ни одного гвоздя, при виде отвёрток и топоров меня охватывает тоска, потому для меня школьные уроки труда были натуральной мукой. И я прекрасно понимал Настюху, которая никогда не питала нежных чувств к иголкам и ниткам, рукодельницей была отвратительной, зато уже в пять лет превосходно справлялась со всевозможными винтиками и саморезами, при одном взгляде на которые я приходил в недоумение.